Росс Кинг - Домино

Тристано не ожидал ни узнать что-либо о незнакомке, ни увидеть ее вновь и почти совсем выбросил ее из головы, поскольку получил куда более веские знаки внимания со стороны пастушки — на сей раз настоящей. Как же удивился он двумя часами позднее, когда увидел в portego знакомого гусара, который в сопровождении графа направлялся к окнам, обращенным к каналу.

— Дамы и господа, — объявил граф, чье румяное лицо не было теперь скрыто маской. Он указал на гусара, который тоже снял маску и обратил к публике нежное лицо молодого джентльмена, ранее этим вечером совершившего сделку с синьором Беллони. — Разрешите мне сегодня порадовать вас знакомством с джентльменом, который недавно пел в моей постановке «Rinaldo» [76]в Сан Джованни Гризостомо — со знаменитым кастратом Прицциелло!

Она звалась, как затем выяснил Тристано, Маддалена Брокколо, хотя, конечно, никто ее под этим именем не знал. В Оспедале-делла-Пьета (приют для подкидышей, а на самом деле — conservatorio для юных девиц, далеко не все из которых были подкидышами) она была известна просто как «Маддалена» — так ее звали те, кто слушал, как она пела на галерее под потолком концертной залы. Позднее она встретилась на одном из таких собраний с графом (тот оплатил ее обучение в доме великого римского маэстро Оттавиано Прицци) и, пережив удивительную метаморфозу (синьору Беллони подобные были недоступны), стала называться «Прицциелло». Таковой существовал уже четыре года. Четыре года маскарада.

— Он убьет тебя, если ты осмелишься проговориться.

— Ты мне угрожаешь?

— Граф — очень могущественный человек.

— Я держу язык за зубами отнюдь не ради графа.

— Ты меня шантажируешь?

— Нужно ли об этом спрашивать?

— Да, — отвечала она. — В наши дни подозревать можно любого.

Тристано скатился с кровати и прошлепал к окну. Вдали, над темным прямоугольником голубятни и семейством узких кипарисов (два высоких и один маленький) виднелась треугольная крыша и похожий на дыню купол графской виллы. За нею, под редкие нестройные аплодисменты, в серо-коричневом небе расцветали первые искры фейерверка: рой парящих огней в сопровождении больших клубов дыма в форме медузы. Граф всегда был большим любителем фейерверков. Фейерверков и игры. А также охоты, дуэлей и интриг. И женщин — как правило, самого низкого пошиба. Если в прежние времена венецианцы славились как искусные мореходы, купцы и исследователи дальних стран или как поэты и музыканты, то теперь они слыли картежниками, сводниками и интриганами, а их бордели были известны всей Европе. Упадок, подумал Тристано, ни на ком не отразившийся так очевидно и плачевно, как на этом пришельце, графе Провенцале.

— Когда ты откажешься от его покровительства?

Маддалена зашевелилась под стеганым одеялом. Она не спускала с плеч покрова исключительно из скромности: шел уже июль, летняя villeggiatura [77] . Венеция, душная и опустевшая, находилась отсюда в двенадцати лигах; ее властители рассеялись по окрестностям, вроде того места, где обретались Маддалена с Тристано. Здесь продолжался карнавал. Вчера в бальном зале у графа состоялся музыкальный вечер, сегодня утром — угощение на открытом воздухе, на прохладной поляне в лиге от виллы. Граф, думала она, наблюдал за ними на обратном пути, когда их коляска петляла меж тополями, вязами и деревцами падуба. Сам граф, вместе с Пьоццино (Шипио присутствовал здесь также: он был в большом фаворе у графа), следовал за ними в другой коляске. Да, когда граф, покидая коляску, ступил на скамеечку для ног, взгляд его был очень внимательным, оценивающим. Какие подозрения таились за этой улыбкой? И еще в тот вечер им было очень трудно ускользнуть. Только неразбериха, царившая на festa, позволила им прокрасться — никем не замеченными? — через сад, где полукругом росли олеандры и акант. Мимо мраморных статуй — вепрей, грифонов, купидонов на дельфинах, — отливавших в сумерках мягкой белизной. Через подковообразный сводчатый проход и вдоль низкой бутовой стенки. И наконец, в одну из крохотных беленых хижин за голубятней и полукруглой задней стеной храма Добродетелей.

— Он этого ни за что не позволит.

— Тогда шантажист — он, а не я.

Однако, как ему было хорошо известно, дело не сводилось к такому простому решению. Маддалена уже объясняла это полдюжины раз. Маскарад должен был продолжаться, потому что она, в конце концов, была женщиной. В Папской области, где она начинала петь в опере, женское пение рассматривалось как кощунство, причем не только в церкви, но и на театральных подмостках. В других местах отношение было не многим лучше. Идея выдать Маддалену за Прицциелло принадлежала графу. Он видел ее на одном из публичных исполнений «Пьета». Вернее, он ее слышал, так как зрителям не было дано возможности хорошо разглядеть девушек — только бросить взгляд на эти удивительные создания через железную решетку. Сонм ангелов, недоступных взору. На следующий день он явился как посетитель, но беседа состоялась также через решетку — уже другую. Он видел золотой крестик и плиссированный лиф из голубого муарового шелка, но не лицо «Маддалены» — сестры его искусно занавесили. Двумя днями позднее, сделав скромный взнос в пользу Pia Congregatione [78] , граф был допущен одной из этих благочестивых дам прямо к постели девушки.

— По его распоряжению нас обоих убьют, — произнесла Маддалена бесстрастным голосом. — Помнишь бедного малыша Кальве? Он тоже клялся в любви.

Годом ранее этот маленький француз, художник-пейзажист, строил ей куры, не сомневаясь, впрочем, что Прицциелло — мужчина. Продолжая свои ухаживания со все возрастающим пылом, которого не остудили ее холодные отказы, Кальве сделался опасен. Прошлым августом его тело попало в сети двух рыбаков, промышлявших в лагуне кефаль на своем bragozzo [79] .

— Сегодня, госпожа, нам предстоят куда более важные дела. — Тристано вернулся в постель и поцеловал Маддалену в лоб. — Идем, фейерверк вот-вот кончится. Нам нельзя опаздывать на маскарад. Где, скажи, твой костюм? Не предстоит ли мне сегодня узнать твое истинное лицо, мой прекрасный юноша?

Белая рука Маддалены высунулась из-под одеяла и сбросила крышку кремовой картонной коробки. Внутри было сложено восточное платье из ультрамаринового дамаста и украшенный драгоценностями пояс от турецкого костюма, который она позавчера приобрела за 200 флоринов в лавке синьора Беллони на мосту Риальто.

— Спасибо, signore, — сказал маленький костюмер с любезным поклоном и широкой улыбкой. — Спасибо. Это честь для меня, синьор Прицциелло. Истинная честь!

— Но как же синьор Беллони узнал его… или, скорее, ее… То есть, — продолжил я, — как Беллони узнал, что его клиент — Прицциелло?