Росс Кинг - Домино

— Шипио! — пробормотал я, словно очнувшись. — Какая участь, позвольте спросить, настигла этого отпетого негодяя? Полагаю, он остался в Венеции?

Леди Боклер устремила на меня пронзительный взгляд.

— Боюсь, ваше предположение ошибочно. Ибо вскорости Шипио также ступил на английский берег.

На этот раз, покидая жилище леди Боклер, я не заметил никаких следов как мистера Маккуотерса, так и мистера Локхарта. Не встретилась мне и Бетти, хотя на узкой лестнице какая-то другая, столь же нездорового вида дама страстно провожала — или же бурно приветствовала — изящно одетого джентльмена; проходя мимо, я ударился коленом о болтавшийся твердый предмет — вероятно, ножны. Выйдя на улицу, я увидел, что обиталище дам в алых нижних юбках погружено во мрак и безмолвие. Да и в самом деле, время стояло очень позднее.

Спустя час, поместив парик на стойку возле входной двери и взявшись расстегивать пуговицы на рубашке, я пристально вгляделся в «Даму при свете свечи». Лицо на переднем плане, несмотря на вуаль, постепенно приобретало сходство с лицом леди Боклер, однако усиленное применение скипидара выявило наличие на портрете еще одного персонажа: некто выглядывал из-за полуобнаженного плеча миледи; на заднем плане тенью — темным, нераспознаваемым контуром — проступала его голова. Теперь я был заинтригован этим изображением — первоначальным наброском — гораздо больше, чем завершенным мной наполовину портретом миледи. Меня мучил вопрос: вправе ли я соскоблить остаток краски и клея? Вправе ли я снять покров с этого темного оригинала?

Натянув на себя через голову ночную рубашку, нахлобучив ночной колпак и задув свечу, я продолжал думать о турецком наряде — этом предательском предмете всеобщего любопытства, который направлял не одну судьбу и не одну жизнь обрек на гибель среди гигантских волн и подводных рифов.

Затем я принялся воображать, как леди Боклер откидывает тонкий шелк и расстегивает потемневшие от времени пуговицы, давая ткани небрежно соскользнуть вниз по ее нежным ногам и приоткрыть складки над тонко благоухающей кожей…

Тут я опустился на колени у изголовья убогой лежанки и начал шептать слова ежевечерней молитвы во спасение своей души.

В след за Падением Завесы (как я стал называть происшедшее между хозяином и Элинорой) мои встречи с сэром Эндимионом в мастерской на Сент-Олбанз-стрит сделались гораздо более редкими. По сути, мы почти совсем перестали видеться, поскольку мои дальнейшие услуги в Чизуике явно не требовались.

Нет, мои обязанности перед сэром Эндимионом вовсе не были исчерпаны тем промозглым утром, хотя в первые часы после случившегося именно этого я и опасался — а возможно, и желал? Предстояла еще целая уйма работы над «Богиней Свободы», «Жизненными невзгодами», «Поруганием Лукреции», а сэр Эндимион очень заботился о завершении моих трудов в срок. Поэтому я каждое утро являлся в мастерскую, наносил пигменты и лак, а уходил едва ли не в темноте, с чувством крайней заброшенности. По правде сказать, несмотря на все эти события, как их ни оценивать, хозяина, мне недоставало. Недоставало пирогов с угрями и пинты-другой портера в сумерках; недоставало рассказов о пещере Платона и о европейском вояже; рассуждений об исторической монументальной живописи, вплетавшихся в наши обычные разговоры за трапезой у очага в таверне «Резной балкон». Я скучал даже о выкриках: «Живей, Котли, живей, лодырь вы эдакий! Бегом, а то нам сроду не справиться!»

Сэр Эндимион, я знаю, все еще наведывался в мастерскую. Всякий раз утром от моего взгляда не ускользало, что без меня пучки сухих трав либо сжигались в очаге, либо втыкались по углам комнаты, а возле столика оказывалась бутылка портвейна. Ароматические свечи истаивали до крохотных огарков и заменялись другими, которые постигала та же участь. Время от времени возникали букетики лилий или нарциссов, а когда увядали, их вытесняли новые, свежие. Каждое утро я замечал также, как волосы «Красавицы с мансарды» становятся все пышнее, а лица Лукреции и Богини Свободы очерчиваются все явственней. Какой упрек чудился мне в этих мелких приметах!

По утрам, с однопенсовой почтой, поступала и записка — обыкновенно это была одна строчка, содержавшая то или иное указание: «»Жизненные невзгоды» должны быть закончены к Михайлову дню» или: «Ультрамарин и холсты от мистера Миддлтона». Контакт с хозяином ограничивался теперь лишь этими скудными сообщениями. Однажды, впрочем, в записке, по-прежнему однострочной, мне было предъявлено требование совершенно особого рода: «Сопроводите Элинору на прогулку».

Я часто заморгал, читая это удивительное послание, поначалу в надежде на обман зрения, а когда удостоверился, что понял записку правильно, призадумался, не выкинуть ли ее в окно. Хозяин просто не мог измыслить для меня поручения более тягостного. Если и раньше мои отношения с Элинорой ограничивали жесткие рамки, то в отсутствие сэра Эндимиона ими руководила строжайшая сдержанность. Часами, будучи в мастерской вдвоем, мы редко-редко когда обменивались словом-другим. Стоило только мне появиться, как Элинора удалялась в меньшую комнату, где и пребывала до моего ухода в безмолвии, время от времени прерывавшемся приступом рыданий. Причина этих рыданий была мне неизвестна, да я до нее и не доискивался. Виновницей того, чему я стал свидетелем, была, конечно, она — и никто больше. Куда яснее: она соблазнила моего хозяина. Дня два я еще колебался, но потом все мои сомнения рассеялись. Священное Писание, история, мифология изобиловали примерами злокозненности, присущей ее полу: Иезавель, Медея, Юдифь, Далила, Саломея, леди Макбет, Танаквиль — список был нескончаем. Да, она предала моего хозяина. Но чтобы джентльмен, столь проникнутый добродетелью, мог и в самом деле… нет-нет, это было попросту немыслимо. И однако — такое крушение! Я и сам был готов разрыдаться при мысли о юном Алкифроне и его любящей матери — об этой счастливой семье. Но я ни на миг не в силах был допустить, что она — эта безумная сверхблудница, вторая Ева, эта самая опасная богиня, плакала о них.

Я передал Элиноре записку — вернее, поместил ее на стул, нацелив на нее кончик кисти. Через какое-то время Элинора взяла записку, но смысл ее разобрала, видимо, далеко не сразу. Быть может, не знала грамоты. Или же, подобно мне, отнеслась к написанному с недоверием, боязливо.

— Хорошо, сэр. — И это ее дерзкий голос? — Как только вы будете готовы, сэр.

Я заставил-таки ее изрядно подождать. Теперь она была у меня в подчинении — во всяком случае, это ощущалось. Так или иначе, я над ней сторож. Маршрут для прогулки, мною избранный, был довольно короткий: по Кокспер-стрит до Чаринг-Кросс, а на обратном пути мимо Нортумберленд-Хауса и пару шагов по Странду. Вне дома мы не обменялись ни единым словом.