Леонид Леонов - Пирамида. Т.1

— Это не скажи, поп... — охотно поддержал собеседник и, прибирая бутылку, допил плескавшееся на донышке, чтоб не раздражало. — Оно больно, правда твоя, а только огонь жгет, пока не разгорелося, а уж как займется, то ровно с милашкой в обнимку, собственное добро спасать забудешь. Если малость поотрешиться, чтобы не жалко стало, тут я тебе ни с каким кином не сравню. Русский человек не зря, чуть где дымком запахло, издали взглянуть торопится...

— Ну, тому и за границей любители огня найдутся, — тотчас проявил свою осведомленность о.Матвей. — Эва, римский-то император даже столицу свою с семи концов запалил для научного сравненья, а если мир-то целый огоньком пустить, наверно обомрешь от красоты!

— Так ведь те сбегутся барыш подсчитать от чужой, скажем, нашей, беды либо из боязни — абы сторонкой обошла, на худой конец из научного интересу, а наш брат-русак бескорыстно, главным образом ради удивления...

— То есть в каком же примерно смысле?

— А в том — какими, дескать, окольными путями, кровцой да кривцой, земные жители добиваются всеобщей равности людской, а прямиком-то, через огонек, выходит куда попроще. Купецкая усадьба по соседству враз на второго Спаса, в полдень, при полном безветрии горела... Зимнего керосинцу бочек в полсотни запас попался, так, веришь ли, засмотришься — как он лихо внутренность небесную вылизывал, черный-то язычок. Скотина породистая в дыму мычала, сундуки с пожитками потрескивали, тоже утварь хозяйственная... ну самое, что ни есть чужое, богатейское да ненавистное, а мужички наши, комбед в полном составе, одолители-то, кроткие и безмолвные кругом стояли, руки по швам, словно у обедни, без злобы и злорадства... Кажному интересно посмотреть, как перст Божий с неправдой управляется, справедливость свою творит посредством обыкновенной спички. Отсюда толчок мозгам — науку житейскую за морем ищем, а она завсегда под рукой, в кармане у нас оказывается...

— Золотая, насквозь жгучая твоя речь... и впрямь, видать, слезами умудряемся! — коснеющим языком лепетал бывший старо-федосеевский батюшка, самозабвенно языком прищелкивал, в ладоши всплескивал от восхищенья. — А наука-то ихняя с толку сбилася от людского множества, как сию прорву достатком поровну оделить, ежели иной раз и покойников-то, прости Господи, полностью не ук уком-плектуешь... — поперхнулся он на слове и сам на себя с укором головой покачал. — Секрет открою, нонче без протекции иной раз и за гробом-то в очереди натомишься! Не там спасенья ищем. Христос-то во избавленье нужды да горюшка ко всеобщей нищете призывал, а мы чего нагромоздили? Нищему оттого пожар не страшен, что кому окромя сумы да цепей терять нечего, тому и тужить не приходится. Кабы мы пораньше от былых роскошеств отрешились да попривыкли малость своими средствами обходиться... и при лучинке деды жили!.. то давно и наступило бы царство Божие, где не то что денежкой запасаться про черный день, а и карман иметь зазорно. Высшее без обоюдной-то вражды всемирное братство — это когда делить не останется, окромя головешек. Теперь спроси меня, добрый человек, почему в самом деле нет натуре людской зрелища леденистее погорающих сокровищ, особливо храмов, когда из огня не выхватишь да еще с запретом прикосновенья под страхом смерти?.. Спроси, и я отвечу. Всякий храм лишняя обуза, его для прилику подмести хоть разок в неделю, да и самому с немытым ликом Богу на глаза показаться негоже, лишний расход на мыло... а там еще попа прокормить, милостыньку обронить на паперти, денежку добыть на ладан. Думаешь, от боли кричу? Это я пламечко желанное призываю, чтоб сократилась мука ожидания. Эва, велика ль моя котомка, попадья в дорогу снарядила, и то плечико режет... каково же людишкам всею-то нагрузку на себе тащить, сколь ее за сто веков напридумано. Чуть чего оставил без внимания, тотчас и взорвется за спиной. Ой, какие же древние мы с тобой, людие!.. Башка-то планы на тысячу лет вперед составляет и руки бессонные мастерит, художество разное позаковыристее — от старости заслониться, да ножки стали не те, заплетаются, потому что все в гору да в гору. Неспроста умнейшие народы, чуть солдатушки подросли, починают из пушек друг по дружке палить — не оттого ли, что самим-то вроде совестно рушить священное родительское достоянье, так они его чужими руками, по взаимному одолженью. Думаешь, безумные?.. Нет. Люди всегда дети были, до конца не понимали, чего творят. В том весь секрет, что лишь пепелком святынь излечивается наша от непосильных мечтаний да обязанностей, будь то пресловутая к ближнему жалость либо почитание староотеческих могил, подать ли оброчная, а то и вовсе расточительная любовь к отечеству, что иным спать не дает. А коли лишнее бремя скинуть, то, невзирая на годы, налегке-то хоть вприсядку по родной погорельщине прогуливайся...

— С чего же оно так получается? — неторопливо воззрился карусельный директор.

— И вишь, открылось мне в одну особливо ночь бессонную, что кажный камешек на горе мечтает скатиться вниз, в положенную ему ямку... Все равно как яблонька сортовая всю жизнь норовит скинуть чужое ярмо, так и притомившийся род людской нет-нет да и возжаждет воротиться назад к природе.

Он осекся, ибо по контексту идеи, сомнительной для бывшего священника, подразумевалось бегство с метельных и ветреных вершин нынешнего бытия в исходную долину детства, где по отсутствию мышленья социальная несправедливость выглядит неизбежностью естественного отбора, и некому попрекнуть Всевышнего за обычную в животном мире несправедливость в отношении малюток. Тут бы и вовсе остановиться о.Матвею, но, видимо, встреча разбередила в нем старую печаль о чем-то несбывшемся, а подсознательная потребность в сочувствии, если не жалости, а также прозорливое молчанье собеседника вдохновили старо-федосеевского батюшку отвести душу напоследок, поелику такой оказии уже не предвиделось впоследствии.

— Ладно, давай показывай, что за камень на сердце у тебя спрятан, — легонько подтолкнул тот.

— Далеконько доставать, а ишь, верно угадал мою занозу, — благодарно кивнул о.Матвей. — Ведь неспроста я даве взглядом к тебе прицепился. Еще давно, дитенком в престольный праздник на Зосимовой у нас ярмарке уж как мамку свою за подол тянул на карусельке, вроде твоей, покататься... даже не обернулась. Небось у дяди твоего за три-то копейки миску щей наваристых давали с шанежкой в придачу. Вятскому пильщику доставалось четыре полных реза вертикальной пилой в бревне промахнуть за три-то медных денежки... Так до околицы и пятился я в безмолвном рыдании с оглядкой на чудо, пока не затмилось слезой да пылью тележной.

Так, смеясь и всхлипывая по совокупности переживаний, поведал он своему исповеднику, как утешила его дома покойная мать, дескать — велика ли утеха коловращенье вкруг пестрого столба, пускай под музыку, зато с риском вывалиться прочь, а то и простудиться на ветру вдобавок. Выворачиваясь до исподнего, признавался он заодно, что, лишь ставши отцом семейства, по человечески, простил он Богу своему детскую обиду, однако с годами, особливо когда не спится, доселе мнятся ему скрип и лязг незатейливого волшебства.