Анатолий Иванов - Повитель

— Так мы что? — испуганно говорили хозяева. — Нам ведь дали, мы взяли. Андрей говорил, теперь, дескать, все народное это… А зачем ты фамильишку-то нашу записал?

— Чтоб не забыть тех, кто добро мое сберег. Отблагодарю вас, уж отблагодарю! — зловеще тянул Лопатин, не повышая голоса. — Советская власть быстро установилась, да быстро и кончилась.

На второй же день колчаковцы согнали к дому Зеркалова жителей Локтей, прижали к самому крыльцу. На перилах крыльца сидел Терентий, поигрывая плеткой. Сам Гордей с забинтованной головой (видно, не бездельничал во время отсутствия, побывал уж в пекле), Лопатин и еще несколько человек стояли рядом.

— Авдей Калугин! — выкрикивал колчаковец с заросшим лицом, один из тех, что приходили к Артюхину.

Авдей в рваном полушубке, в облезлой шапке выдвинулся вперед. Гордей Зеркалов наклонялся к Лопатину, тот говорил, заглядывая в тетрадь:

— Одеяло атласное, новое… Два оцинкованных ведра…

— Двадцать плетей за одеяло. И за ведра — по десять, — говорил Зеркалов, словно назначая цену.

Авдея свалили в снег, сдергивая с него полушубок…

— Марья Безрукова!..

— Два чугуна полутораведерных… И еще платье бумазейное… И платок…

— Пятнадцать — за все!

Первого пороли при гробовом молчании. Люди смотрели на извивающегося под ударами плетей Авдея, на Зеркалова и Лопатина, все еще не понимая толком, что происходит. А когда принялись за Марью, за других, заволновалась толпа, колыхнулась, готовая расплыться во все стороны. Кто-то кричал в середине:

— Это что же нас, словно беглых каторжников?

— Скорый суд у тебя, Гордей…

— По какому такому закону?

— Чего над людьми издеваетесь?

— Молча-ать!!

Этот возглас повис над толпой, перекрыв все другие. Гордей Зеркалов угрожающе замотал над головой наганом и еще раз крикнул:

— Молчать, говорю!! — и, отдышавшись, захрипел: — А вы как думали? Обрадовались, что власти в деревне… временно отсутствовали?! Грабеж устроили!

— Советы, говорили же…

Грохнул выстрел. Испуганные, посыпались с тополей и заметались над церковной крышей воробьи. Люди, притихнув, сжались еще плотнее в кучу. Терентий Зеркалов, не вставая с перил, посмотрел на людей и, усмехнувшись, отвернулся, плюнул в снег.

Гордей сунул наган в кобуру, прокричал:

— Выйдь, кто говорил… Ну! Сейчас слова обратно в глотку вобьем…

Никто не вышел из толпы.

Тогда Терентий Зеркалов, снова усмехнувшись, сказал, не поворачиваясь:

— Федот Артюхин, выйди…

— Так а я что? Я к тому сказал, что ведь не сами люди барахлишко брали…

— Выйди, сволочь! — рявкнул Терентий, резко повернул к народу голову, а потом уж повернулся сам. Отыскав в толпе Артюхина, впился в него глазами. И Федот против своей воли вытиснулся из толпы и застыл в смертельном испуге.

— Люди, может, и не стали бы грабить, — медленно произнес молодой Зеркалов. — А кто уговаривал их на это? Кто митинговал во дворе лопатинского дома? Ну!

Это «ну» словно подстегнуло Федота, и он еще сделал резкий шажок к крыльцу.

— Так ведь я… — Федот беспомощно оглянулся, потом торопливо сдернул шапку, прижал к груди обеими руками. — Я, конечно, говорил… Постольку поскольку, мол, э-э… раз дают, мол, так и брать надо… Я что? Сейчас вот мне сказали: иди — я пошел. И в тот раз крикнули: «Айда… к Лопатину…» Куда денешься… — сбивчиво объяснял Федот, крутя головой. И вдруг увидел, что Терентий вытаскивает наган, дико закричал: — О-о-э!!

Хотел, видимо, кинуться в толпу, но словно примерзли ноги к земле, осел на снег. Народ, видя, что Терентий и впрямь собирается выстрелить, отхлынул в разные стороны. Только жена Федота, взвизгнув, бросилась к мужу, закрыла его своим телом и закричала:

— Ну, стреляй, стреляй!.. Только в меня сперва. Все равно подыхать мне с голоду без мужика…

Гордей Зеркалов что-то сказал сыну, и тот опустил оружие. Тогда Артюхина принялась пинать мужа:

— А ты, дубина стоеросовая!.. Ведь говорила: доорательствуешь, паразит такой… — И обернулась к крыльцу, сверкнув заплатой на холщовой, не гнущейся на холоде юбке. — Господи! Да всыпьте вы ему десятков восемь… Это на пользу будет, может, ума прибавится…

— Пулю бы ему в зубы… — буркнул Терентий.

— Ладно, — тихо сказал сыну Зеркалов. — Для другого она нужнее будет, побереги. — И крикнул Федоту: — Иди сюда!..

Федот вскочил на колени, помедлил и, поняв, что никто не намеревается в него стрелять, подошел:

— Ты что же это?

— Гордей Кузьмич… я…

— Знаю тебя с пеленок, а то бы… Можешь искупить свою вину — записывайся добровольцем в народную армию. Будешь у меня адъютантом…

Артюхин растерянно оглянулся на жену, но она не слыхала, что сказал Зеркалов.

— У меня легкое… того, прострелено…

Терентий многозначительно потряс наганом перед носом Артюхина, и Федот тотчас торопливо закивал головой. Терентий опять скривил губы и плюнул ему под ноги.

Разговаривая с Артюхиным, Гордей Зеркалов сошел с крыльца. Теперь он поднялся обратно и заговорил, бросая слова в гущу народа, как увесистые булыжники:

— Перепороть бы всех не мешало, да ладно… Односельчане ведь мне вы. 3а явную и тайную поддержку Советской власти обкладываю дополнительно, так сказать… по мешку пшеницы с каждого дома… Свезти в кладовые Лопатина. Зерно пойдет на нужды народной армии… — А закончил свою речь так: — Расходитесь к чертовой матери! Но пшеница к завтрему чтоб была. Уклоняющихся расстреляем по закону военного времени.

Народ хлынул в переулки. Площадь перед домом Зеркалова опустела. Только Федот Артюхин топтался на снегу.

— Так ты взаправду, что ли, Гордей Кузьмич? — осторожно проговорил он, чуть осмелев. — Ведь легкое у меня…

— Я тебе покажу — легкое! Ступай вот с ним, — указал Зеркалов на стоявшего рядом колчаковца. — Он форму выдаст. А потом бегом сюда. Дрова будешь колоть и… того… жилье содержать. Адъютант, в общем… — И пошел было в дом, но обернулся: — А жену к Лопатину пошли. Пусть прибирает у него в доме… — И повысил голос: — Чего рот разеваешь? Ступай!

Федот проглотил только слюну и опять часто закивал головой.

Прибежав домой, Петр Бородин вцепился в сына, который тоже только что вернулся с улицы.

— Видал, а? Видал, сынок, кто правый-то теперь? Ну, чего молчишь?

— Да отпусти ты! Впился как… — Григорий отодрал руки отца от своих плеч, сел за стол. — Давай жрать, бабка, чего там копаешься?

Петр угадал, что в сыне произошел какой-то перелом, и тихонько перекрестился. Теперь он был уверен, что Григорий скоро сам заговорит о поездке в город.

Несколько дней Григорий ходил по комнатам хмурый, думал о чем-то. И однажды за ужином сказал:

— Ладно, батя… Завтра-послезавтра поеду в ночь. Может, не вытряхнут мешки по дороге.