Анатолий Иванов - Повитель

Но Андрей уже окончательно взял себя в руки. Он странно как-то усмехнулся, сел на свое место и задумчиво произнес:

— Вот что, Бородин… Тебя, может, не только в колхоз — вообще на землю не надо бы пускать.

— На землю не пускать? Хе-хе… Как говорится, точит зуд, да не берет зуб, — огрызнулся Бородин.

Но Веселов продолжал, не обращая внимания на его слова:

— Хочешь — подавай заявление в колхоз, разберем на собрании. Может, еще человеком станешь. Не хочешь — катись из деревни к чертовой матери. Но предупреждаю: заметим в тебе душок какой — не обессудь… Конец везде бывает. А заметим сразу… если что! Живи и помни: вижу я тебя насквозь. Хоть ты и из бывших бедняков, да с тех пор, как отец твой… нежданно-негаданно в богачи выскочил… с тех пор тебя по сей день старый мир в клещах держит…

— Все, что ли? — спросил Бородин, хотя и без того догадывался, что больше Андрей не скажет ни слова.

— Все.

Бородин нахлобучил свой картуз.

— Вот и поразговаривали…

Еще помедлил, встал и боком, словно ничего не видя перед собой, вышел.

Принимали Григория Бородина в колхоз недели через три. Долго обсуждали его прошлое.

— Кто он? Кулаком нельзя назвать вроде…

— Опять же работников имел… Вот он, Степан-то Алабугин сидит…

— А домище, домище-то!

— Это верно, начал окулачиваться. Батька уже лавку открыть хотел…

— А что он сам скажет?

Григорий медленно встал, мял в руках картуз.

— Верно, имели работника. Да разве я был хозяин? Я за батькино хозяйство не ответчик. Дом двухэтажный, про который тут… продаю колхозу. Мне зачем такой? Себе другой построю, поменьше. Сам я, знаете, к Колчаку не пошел, против Советской власти не боролся…

— Однако ж и не помогал Советской власти…

— А к Андрею кто с ножом ломился?

Григорий, вытирая лоб руками, отвечал:

— Не помогал, правильно… По темноте еще думал: а черт ее знает, что за власть? Теперь понял, вижу — крестьянская власть… А к Андрею… Отстегал он плетью меня раз. Сам помнит. Тут дело такое… Из-за девки столкнулись мы… Ну, по пьяному делу отомстить захотелось. Прости уж, Андрей Иванович…

Говорил Григорий медленно, тягуче, жалобно. Походил он на человека забитого, незаслуженно обиженного кем-то.

А сердце все-таки замирало: вдруг да сейчас кто-нибудь спросит: «А зачем ночью в Гнилое болото ходил? Расскажи, как поджигал дом Веселова…» Понимал Григорий, что если бы знал кто об этом, то давно сообщил бы куда следует. Но все же не мог подавить страха.

И еще одно чувство испытывал Бородин: казалось ему, что снова стоит он на коленях перед Дуняшкой, унижаясь, вымаливает какой-то милости… Глаза его блуждали по небольшому помещению, битком набитому колхозниками, на секунду остановились на Дуняшке, сидевшей у самого окна. Но и за секунду он успел рассмотреть ее всю: легкий платок, упавший с головы назад, гладко расчесанные на прямой пробор волосы, сероватые, в длинных ресницах, спокойные глаза, девичьи еще, припухшие губы, небольшая грудь, туго обтянутая ситцевым, в крапинку, платьем…

Дуняша, почувствовав на себе взгляд Григория, приподняла голову. Бородин тотчас опустил глаза вниз. «Ладно, ваш верх сейчас, — думал он, рассматривая картуз. — Повернись бы судьба обратно, припомнил бы тебе и то унижение… возле избушки твоей, и это вот, сегодняшнее… Сполна отвел бы душу…»

Долго еще толковали колхозники. И решили: принять, посмотреть, как будет работать. Сын за отца не ответчик.

Только два человека не вмешивались в споры: Андрей — председатель колхоза, и Евдокия Веселова — его жена.

Бородин отлично понимал, на каких условиях приняли его в колхоз. Работать начал прилежно. Немного сторонились его попервоначалу односельчане, а потом, в труде и заботах, привыкли. За давностью лет забывалось прошлое. Да и кому вспоминать его охота?

Первым, с кем сблизился Григорий за эти годы, был Ванька Бутылкин, с которым Бородины жили когда-то по соседству. Сейчас Бутылкин превратился в вертлявого, невысокого роста парня с выщербленными зубами. Однажды им пришлось пахать вместе под озимую рожь. Присев в борозде отдохнуть, Бутылкин заговорил, поглядывая на лошадей:

— Что-то свялый ты, Григорий… Вроде, знаешь, надломленной ветки. Совсем не оторвали, висит на дереве, а листья свернулись, почернели…

— Тебе-то что? Помалкивай, — огрызнулся Григорий.

Иван Бутылкин, не обидевшись, продолжал:

— Я-то понимаю, каково тебе… Тоже ведь — много ли, мало ли, а была и у нас своя землица. Теперь же ковыряй вот… неведомо чью. Батя мой, кабы не замерз по пьянке, все равно не пережил бы такого… — И Бутылкин сплюнул в развороченную плугом, свежо пахнущую землю.

Григорий, помолчав, сказал:

— А что сделаешь, когда… До последнего и держался… Кабы все так, как я…

— Кабы все, то конечно… конечно, — закивал головой Бутылкин.

Зимой Бутылкину и Григорию пришлось вместе возить сено к скотному двору. Бутылкин соскочил со своего воза и, забежав вперед, забрался к Бородину.

— Чудно! — проговорил он, поглядывая назад, где привычно, не отставая от первого воза, плелась, поматывая головой, его лошадь.

— Что тебе чудно?

— Да вот… делаем вроде то же самое, что и до колхоза. Пашем, косим, сено возим… А все будто… Черт его знает, на кого работаем…

И опять Григорий ответил, как в первый раз:

— Что ж сделаешь, коли… Э-э, да что тут придумаешь! — Покрутив бичом, он хлестнул в сердцах лошадь.

— Придумаешь что? — переспросил Бутылкин. — Хе-хе… Подожди, обглядимся…

— Э-э, брось ты, — и Григорий выругался. — И глядеть нечего.

Бутылкин вскинул глаза на Бородина, но ничего не ответил. Вынул из широченного кармана солдатскую алюминиевую фляжку.

— Хошь? — протянул Григорию фляжку. — Первач, светленький, из колхозной пшеницы…

— Пошел ты, — отмахнулся Григорий.

Бутылкин сделал несколько глотков, спустил фляжку обратно в карман.

— Переводишь добро на дерьмо, — проговорил Григорий. — Жрать-то что год будешь?

— Проживем как-нибудь, — откликнулся Бутылкин. — Ежели рассудить, неправильно ты говоришь, что выходов нету. Ты думай: всякое людье да зверь на земле живет, птахи — в воздухе, рыбешки — в воде. Даже под землей — кроты да червяк. Тоже живность ведь. А?

— Ну?

— Я к тому, что везде приспособиться можно…

— Андрюха тебе приспособится! — угрюмо проговорил Бородин, догадавшись, к чему клонит Бутылкин. — Я пока в тюрьму не хочу. У меня скоро…

И Григорий умолк на полуслове. Он хотел сказать, что Аниска наконец забеременела, что скоро у него будет сын, но сдержался. Однако Бутылкин и сам догадался.

— Знаю. Сына ждешь. А вдруг возьмет да и народится девка?