Анатолий Иванов - Повитель

И незаметно некоторые колхозники стали пропитываться неприязнью к Туманову и Ракитину. Тихон попытался на ферме поговорить со скотниками по душам. Но сделал это, очевидно, неумело. Колхозники слушали его, перекидываясь насмешками, а кто-то даже крикнул:

— Заливай! Понимаем…

Оскорбленный, он выбежал из коровника и сразу увидел Григория возле амбара с семенным зерном. Бородин тоже заметил его и, почуяв неладное, скрылся в амбаре, где человек десять насыпали в мешки пшеницу. Ракитин, заскочив в амбар, подбежал к Бородину и рванул его за рукав.

— Агитируешь народ, сволочь!

— Чего их агитировать? Они и так добросовестно работают, — не растерялся Григорий. — Сев на носу, каждый понимает. Агитация не нужна. А вот отсеемся — тогда начну агитировать… на строительство электростанции. Дело новое…

Веселова, опасаясь скандала, поспешно вытолкала Ракитина из амбара и увела прочь. Григорий бросил вслед:

— Успокойся… Сам я уйду с председателей. Вот кончим сев, проведем общее собрание…

Григорий сел на кучу мешков, сваленных возле входа в амбар, обиженно стал смотреть в одну точку.

— Что это вас с Ракитиным мир не берет? — вернувшись, насмешливо спросила Евдокия.

Бородин быстро взглянул на нее. В короткой ватной фуфайке, в шерстяном платке, туго повязанном вокруг головы, Евдокия показалась ему на миг молоденькой девушкой.

— Нас с тобой тоже почему-то не берет он… всю жизнь, — ответил Григорий.

— Ну, здесь-то можно понять, — тем же голосом ответила Евдокия.

— И тут можно… Чужой хлеб всегда слаще кажется. Сказал я, что сам уйду с председателей — и уйду…

Евдокия проговорила тихо:

— Не ври! — и погромче: — Не ври!! И что уйдешь сам, и что зарится он на твое место… Другое промеж вас…

— На ко… на кого кричишь?! — задохнулся Григорий, вскочил на ноги, вытащил из карманов руки.

Опять его огромные крючковатые пальцы сжимались и разжимались. Но Евдокия только усмехнулась.

— Не кипятись… Скопится внутри злоба, как пар, и лопнешь… Ну-ка, пусти… — Евдокия так дернула у него из-под ноги пустой мешок, что он покачнулся, чуть не вывалился из амбара, но успел задержаться за косяк.

Григорий страшно побагровел, усы его начали подрагивать. Не помня себя, он, сжав кулаки, шагнул к Веселовой. Евдокия спокойно обернулась к нему и только согнала с лица улыбку да приподняла густую бровь.

Секунду они смотрели ненавидяще друг на друга. Потом Веселова проговорила звонко, отчетливо:

— Что лопнешь — не жалко. Вонища только на всю деревню будет…

И тотчас хрипло Григорий:

— Ладно… Мы еще посмотрим… Мы посмотрим…

Повернулся круто — и вышел

Занимаясь текущими делами, Григорий постоянно мучился одной и той же мыслью: как совсем убрать Ракитина со своего пути. И не только потому, что боялся за председательское место. Не мог Григорий простить Ракитину фронтового выстрела: «Ведь чуть не убил, сволочь!» Но как расправиться с Тихоном, пока не знал.

Постоянно жила в мозгу Бородина и другая мысль. Как бы ни старался Бутылкин со своей компанией, обливая грязью Туманова с Ракитиным, колхозники все-таки не поверят в его, Григория, заслуги, если их не будет на самом деле. Значит, надо работать, надо… по-хозяйски заботиться о колхозе, о людях. Об электростанции кто-то речь завел, наверное, тот же Бутылкин. Что же, хорошо. Придется строить помаленьку… со следующего года. А пока что-нибудь придумать, не столь хлопотливое. Но что?

Однажды Петька, готовясь к весенней рыбалке, целый день возился с лесками, поплавками, крючками Григорий долго смотрел на него и снова подумал об отце, который мечтал поставить на берегу рыбокоптильню.

На другой же день поехал в район, привез оттуда четырех плотников.

— Карбузы будут делать, — объяснил он колхозникам.

— А зачем?

— Создадим рыболовецкую бригаду. А то стыдно — живем у воды, а рыбы не видим. Война-то, по всему видать, вот-вот кончится Приедут демобилизованные — мы их свежей рыбкой угостим.

Плотники, под руководством Мусы Амонжолова, работали быстро. Скоро две огромные лодки лежали кверху днищами на заснеженном еще берегу. Бородин назначил ловцов, велел пока конопатить и заливать варом карбузы. Сам частенько наведывался на берег.

— Евдокию Веселову освободил бы, — заметил Туманов, тоже завернувший однажды к озеру.

— Это почему? — недовольно спросил Бородин. — Семена ей протравливать вредно, рыбачить нельзя… Вместо иконы, что ли, повесить да молиться?

— Не по возрасту ей рыбу ловить. Да и здоровьишко, знаешь же… А одежда и того хуже. Простудится.

— Ништо, — ответил Григорий. — К Андрею зимой босиком бегала…

Сказал будто без злости, с улыбкой, но горько стало Евдокии от такой шутки. Думала, что не знал он, как двадцать с лишним лет назад, морозной ночью, бежала, сбросив валенки, к Андрею, подслушав случайно разговор колчаковцев. Но, оказывается, Бородину это было известно, хотя и лежал он тогда в горнице, как сурок в норе.

Евдокия задышала часто-часто, в глазах вспыхнули и затрепетали презрительные огоньки. Но она сдержала рвавшиеся наружу гневные слова, сказала тихо, спокойно.

— Я бегала, верно… Мне что скрывать? Не только ведь мужа — нашу власть, наших людей бежала спасать от гибели. А вот ты зачем тогда по лесу ночью шатался? И куда?

Туманов уже отошел от них. У карбузов Веселова и Бородин остались одни Метрах в пятнадцати колхозники пытались разжечь костер, чтобы растопить в котле вар. Григорий внимательно смотрел вслед удаляющемуся Туманову, но, услышав слова Евдокии, как-то медленно, очень медленно повернулся к ней. Он не мигая смотрел на Евдокию и старался удержать отваливающуюся челюсть.

— Что с лица сошел? Может, и в самом деле догадки мои верные? — начала было Веселова, но Бородин наконец проговорил хрипло:

— Ты откуда знаешь, где и куда я ходил?

— Еще бы не знать, — насмешливо сказала она, — если ты чуть не наступил на меня. Шла один раз ночью из леса, из отряда Андрея, в деревню. А ты навстречу шагаешь. Присела под кустом — ножищи твои совсем рядам протопали.

— Так… — Григорий помолчал и еще раз протянул растерянно: — Та-ак…

— Дура я тогда была, — продолжала Евдокия. — Думала — прячешь что в лесу… Завелись ведь в ту пору деньжонки у тебя… А потом — сколько лет прошло — перед самой войной, стукнуло мне вдруг: за этим ли ходил ночами по лесу?

Григорий дернул усом.

— Что же не сказала Андрею? Он обязательно поинтересовался бы…

— Не хотела мараться об тебя. Закричал бы ведь — Андрей за девку мстит… А вот теперь жалею…

— Ага, жалеешь?! — уже насмешливо протянул Григорий, понявший, что Евдокия ничего толком не знает. — Ну, так сейчас заяви. Может, найдется следопыт, понюхает мои следы, если охота придет. Они еще свежие, им всего третий десяток лет идет.