Анатолий Иванов - Повитель

— Не знаю, — признался вдруг Ракитин. — Столько дров наломал, что не знаю теперь. Всю ночь сегодня думал об этом. И еще думал… ну, да ладно. Будешь пить?

— В рюмке только баба оставляет. Да и то не всякая, — улыбнулся Туманов, выпил водку и встал. — Ну, пора мне, Тихон. Благодарствую за угощение.

Ракитин, кажется, не расслышал этих слов и задумчиво проговорил, словно про себя:

— Эх, Андрюхи нет…

Встал и накинул полушубок, чтоб проводить Туманова.

Расстались на том же месте, где встретились. Прощаясь, Ракитин проговорил:

— Завтра вот поеду и спрошу, как его по-другому за жабры взять.

— У кого? Куда поедешь?

— В райком партии.

Туманов, ушел, а Ракитин еще некоторое время стоял на улице. Неторопливо и давно уже плыл над Локтями скрючившийся от холода месяц. Но все-таки он давал еще немного света земле. Крыши домов, заваленные толстым, почти полутораметровым слоем снега, казались голубоватыми. Огней не было видно почти ни в одном доме.

Из района Ракитин вернулся молчаливый, сосредоточенный, даже немного угрюмый.

— Ну? — встретил его Павел Туманов. — Спросил?

Ракитин усмехнулся:

— У меня, наоборот, спросили.

Павел Туманов непонимающе вскинул на Тихона глаза.

Ракитин еще помолчал и стал не спеша рассказывать:

— Понимаешь, в райкоме сейчас новый секретарь. Прежнего сняли за плохую работу и чуть ли не исключили из партии за невнимание к колхозам. И знаешь, кто этот новый секретарь? Ни за что не угадаешь. Семенов, Андрея дружок. Ну тот, который у нас тут…

— Постой, постой. Это который… с бровями? Ссыльный студент?

— Он.

— Мать честная, да откуда же он взялся?!

— Вот, брат, какие дела, — вместо ответа проговорил Ракитин. — Я ему о Бородине, о нашем колхозе больше часа рассказывал…

— Ну? — опять произнес Туманов.

— Он мне первым вопросом: «А куда ваша парторганизация смотрит?» — «Нету, говорю, у нас ее…»

Ракитин проговорил устало и невесело:

— В общем, сейчас мне еще жарко от того разговора. Шел он в таком плане: разве можно мириться с тем, что в Локтях партийной организации нет? Ты, говорит, коммунист, почему не подумал о создании в колхозе парторганизации, если райком партии ушами хлопал? Что, хороших, честных людей нет у вас? Тогда бы живо Бородина на место поставили…

— Дьявол, ведь заикался же ты как-то об этом! Помнишь, из МТС ехали с Бородиным?

— Э-э… — тяжело махнул рукой Тихон. — В том-то и дело, что заикался только… В общем, здорово, Павел, всыпали мне. И поделом! Век помнить буду.

— А что же нам все-таки с Бородиным… теперь?..

— Что? Начинайте, говорит Семенов, сначала — с создания парторганизации. А на прощанье предупредил: не порите только горячку с Бородиным. Он воспользуется этим и вас же в дураках оставит.

— Да можно разве ждать, раз такое дело!.. — возмущенно прервал Ракитина Туманов. — Ведь через год, через два Бородин совсем колхоз завалит!

— Высказывал я Семенову и такую мысль. А он мне: что ты предлагаешь? Через неделю созвать общее собрание колхозников и поставить вопрос о замене председателя? А согласятся сейчас на это колхозники?

— Не согласятся…

— Вот то-то и оно, Павел. Посоветовал он мне: разъясняйте колхозникам, что за человек Бородин, куда хозяйство ведет. И не бойтесь его разглагольствований. Пройдет немного времени, и колхозники поймут, что к чему. Помогите им в этом… А мы, говорит, займемся, в свою очередь, вашим колхозом… И всеми остальными, говорит, займемся.

За все эти годы ничего не изменилось в доме Бородиных, если не считать, что сдохла от старости собака. Григорий отвез ее в поле и закопал. Вернулся хмурый, перепачканный землей, со злости пнул подвернувшегося под ноги нескладного, колченогого пса — сына подохшей суки. Взвизгнув, пес отлетел к забору и оттуда зарычал, залаял на Григория. Бородин остановился, посмотрел на собаку и вдруг громким, свирепым голосом крикнул:

— Иди сюда, живо!..

Пес вильнул хвостом, тявкнул еще раза два. Потом нехотя подошел и стал лизать перемазанный глиной сапог.

Если смотреть со стороны, в семье Бородиных все выглядело тихо и мирно. Но Анисья за несколько лет превратилась в старуху. И она и Петр дышали свободно, смело ходили по комнатам, когда Григорий был на работе. Но едва раздавался грузный скрип ступенек крыльца, затихали, неслышно занимались своими делами.

Петька надеялся вздохнуть, когда перешел в пятый класс. В Локтях была только начальная школа. Теперь надо было ехать учиться или в районную десятилетку, или в семилетку при станционном поселке.

Целое лето он намеревался спросить у отца, как ему быть с учебой, но не мог осмелиться. А сам отец до осени не обмолвился об этом ни словом. В конце августа Анисья начала шить Петру новые рубахи, купила в магазине зимнее пальто, шапку, сапоги. Однажды утром завела квашню и стала печь на дорогу всякую сдобу.

— Гостей, что ли, ждете? — прищурив глаза, спросил Григорий.

— Так ведь надо отправлять Петеньку в школу. — И прибавила на всякий случай: — Веселова вон без отца растит, и то отправила свою в семилетку при станционном поселке. А мы — в район бы… вместе с сыном Павла Туманова.

У Петра замерло сердце: что сейчас скажет отец? Но отец, нахмурившись сильнее обычного, молча ушел на работу.

Уже перед самым отъездом Петра отец спросил:

— Жить-то где будешь? Родни в районе нет у нас…

— При школе интернат есть. Общежитие такое для учеников из других сел…

Подумав о чем-то, отец проговорил:

— Ладно… Только чтоб каждый месяц дня на три приезжал домой.

И Петр все годы, пока учился в школе, вынужден был строго выполнять это непонятное для него требование, пропускать уроки. В районе он купил самоучитель для баяна, выучил ноты и, приезжая, целые дни просиживал с инструментом на коленях. Петр видел, что это нравится отцу, и, незаметно для самого себя, усмехался.

Зато Григорий замечал эту усмешку. Робкая, чуть горьковатая, она в последние годы все чаще и чаще стала трогать крупные, резко очерченные губы Петра. И было для Григория в этой усмешке что-то знакомое, а вместе с тем, новое, непонятное.

— Чему смеешься? — спрашивал он.

— Я не смеюсь, тебе кажется, — отвечал Петр начинающим грубеть голосом.

— Что, что? Кажется? Ишь ты!

Петр смотрел на отца, пожимал плечами и отворачивался.

Григорий-то знал — не показалось! Вот отвернулся сын, а улыбка на его губах так и не потухла, теплится чуть-чуть, но чувствует он — разгорится она вовсю, будет жечь его, Григория, все сильнее и сильнее. И не потушить ему ее, не вернуть себе сына…

Несколько раз Анисья напоминала: баня разваливается, хорошо бы поставить новую. Наконец Григорий внял ее просьбам и сказал сыну: