Иэн Бэнкс - Песнь камня

Запястье старика Артура холодно; пульса нет. На коже — слой чего-то похожего на тальк. Я сдуваю с его лица белый пыльный налет. Под ним такая же серая кожа. Словно оправдываясь, я смотрю на Луция и засовываю руку под одеяло, на живот старика; хмурюсь. Там он тоже холодный.

У него на шее висит тонкая золотая цепочка. На ней вместо религиозного талисмана или еще какого амулета — обычный ключик. Я через голову снимаю с Артура цепочку; ее прохладная тяжесть перетекает в ладонь. Я кладу ключик в карман пиджака.

Глаза Артура полуоткрыты; я надавливаю пальцами на веки и закрываю их, потом нажимаю ему на плечо, и он медленно падает на спину — в позу, которая повсеместно считается более подобающей для недавно скончавшегося.

Я выпрямляюсь, качаю головой.

— Думаю, сердечный приступ, — объясняю я Луцию, глядя на дыру в крыше. — Должен сказать, это было грубое пробуждение. — Как-то чувствуя, что это необходимо, я натягиваю верхнюю простыню на серое недвижное лицо Артура. — Спи, — неожиданно шепчу я.

Луций издает странный звук, и, оглянувшись, я вижу, что он всхлипывает.

По пути на рандеву с лейтенантом я возвращаюсь к тебе, моя милая, наполовину ожидая, что ты, посиневшая, хрипишь на полу, хватаясь за горло, однако — так и не так, как наш поспешный гость и старый слуга, — ты тоже уснула.

Я спускаюсь к лейтенанту; в коридоре солдаты смотрят, как выносят снаряд, уже эксгумированный и возлежащий на носилках. Обращение мертвенно-бледных носильщиков с твердой смертью носит отпечаток уважения более преданного, чем то, которое они приберегают для своей предводительницы. Младенчески крошечный снаряд медленно исчезает — его выносят мягко, точно носильщики боятся разбудить свой груз, и оставят где-то в лесах. Я про себя делаю заметку: узнать точное место на тот маловероятный случай, если все мы доживем до мирных времен, — а потом отправляюсь дальше, к библиотеке и лейтенанту. Я вхожу в толстостенный библиотечный сумрак через открытую дверь, с должным почтением вступая в тишину. Лейтенант в зеленой гимнастерке сидит за столом на старинном стуле, уронив голову на руки. Мантия отброшена, складкой ночи обернута вокруг спинки. Под головой — мятая карта наших земель, вьющиеся грязные волосы темной тучей нависли над всеми нами. Веки опущены, рот чуть приоткрыт; она похожа на любую спящую женщину — и непримечательнее многих. Смутно поблескивает колечко на мизинце.

Сколько приверженцев Морфея за одно утро. Какую-то секунду я ощущаю власть над спящей лейтенантом, размышляю, что можно протянуть руку меж старой мантией и рубашкой, вытащить пистолет из кобуры, пригрозить ей, убить, взять в заложники, чтобы людям ее пришлось убраться из замка, или, может, собственной отвагой вынудить к признанию во мне более сильного лидера, к согласию следовать за мной.

Впрочем, нет. У каждого своя роль, свое место, в военных делах — как в любых других; возможно, в них даже больше.

В любом случае, это будет коварно, негалантно даже.

Кроме того, я могу все испортить.

Атлас, древний и тяжелый, открытый на замке, лежит возле ее головы. Я приподнимаю одну пыльную обложку, отпускаю. Удар, безжизненный и звучный, будит лейтенанта. Она трет глаза, потягивается, откидывается в скрипящем кресле и легкомысленно, необдуманно закидывает сапоги на стол возле карты. Не армейские и не те, что были на ней, когда мы впервые встретились; высокие сапоги для верховой езды, из мягкой бурой блестящей кожи, слегка поношенные, но все еще превосходные. Они похожи на мою старую пару, последнюю, из которой я вырос; еще два беженца, похищенные из нашего прошлого, несомненно, извлеченные из какого-нибудь шкафа, кладовой или давным-давно опечатанной комнаты. Я смотрю, как маленькие хлопья грязи падают с подошв, лаская карту.

— О, Авель, — произносит она. Я придвигаю другой стул и сажусь напротив. Неизящная в пробуждении, как и во сне, она ковыряет в ухе, рассматривает серу на кончике пальца, потом смотрит на часы и хмурится. — Лучше поздно, чем никогда.

— Я не вполне виноват в опоздании. Только что умер наш старейший слуга.

Она, похоже, взволнована.

— Что, старик Артур? Как?

— Снаряд пролетел сквозь его комнату. Не ранен, но, думаю, сердце не выдержало.

— Мне очень жаль, — говорит она, снимая сапоги со стола. По-прежнему хмурится, но теперь озабоченно, сочувственно даже, — Я так поняла, он здесь жил очень долго.

— Всю мою жизнь, — отвечаю я. Она издает невнятный звук.

— Я-то думала, мы это пережили без потерь. Черт. — Она качает головой.

Меня начинают капризно раздражать ее сочувствие и лицемерная печаль. Если кто и должен горевать, так это я; он был моим слугой, и она не имеет права отнимать у меня эту роль, даже если я предпочел до предела не доигрывать; недоиграть — мое право, а вот у нее права выступать дублером нет.

— Так вот, нет; у нас потери, — отрывисто отвечаю я. Потом добавляю: — Уверен, его многим будет не хватать. — (Кто станет приносить мне завтрак по утрам?)

Она задумчиво кивает.

— Надо ли кому-нибудь сообщить?

Я и не подумал. Рукой отметаю предложение:

— Кажется, у него есть какие-то родственники, но они живут на другом конце страны. — Лейтенант понимающе кивает. На другом конце страны; в имеющихся условиях с тем же успехом можно сказать, что они живут на Луне. — В окрестностях точно никого нет, — говорю я.

— Я прослежу, чтобы его похоронили, если хотите, — предлагает она.

Я могу придумать массу ответов, но ограничиваюсь кивком и «благодарю».

— Итак, — она глубоко вздыхает, встает, подходит к окну и отдергивает шторы, открывая небо. — Карты, — произносит она, снова садясь на стул.

Мы обсуждаем ее мини-кампанию; она хочет атаковать сегодня днем, пока светло. День, похоже, ясный, а без роскоши метеопрогнозов солдатам, как и всем прочим, остаются лишь народные приметы, что, как повествуют сказания, веками направляли пастухов. Лучше атаковать, когда можешь, если только не зарядит дождь, пропитывающий все мероприятие влагой и смертью.

Я помогаю изо всех сил. Карандашом правлю карты, прокладываю борозду новой дороги, парой штрихов возвожу мост, а толстой чертой и несколькими движениями запястья сооружаю плотину и устраиваю разлив. Лейтенант благодарна и, пока мы беседуем, хмыкает, кивает и обкусывает ноготь. Странное новое чувство — очевидно, ощущение собственной полезности — растет во мне, а вместе с ним — на удивление приятная признательность за работу в команде — в такой, какой правит лейтенант: каждый зависит от разработки стратегии, каждая жизнь определяется тем, насколько хорошо или плохо лейтенант обдумает то, что все должны совершить по ее приказу. Какая общность, какая общительность даже, пусть потенциально смиренная и к тому же убийственная; пред этим образчиком esprit de corps * и в самом деле бледнеет и мельчает надуманное товарищество охотников.