Лайза Джуэлл - Встретимся у Ральфа

Теперь Карл знаменит; знаменит и богат. А где же, спрашивается, ее навар, где ее слава? Кем был бы Карл Каспаров без нее, Шери? Рядовым диджеем с местного радио, каких тысячи.

Несправедливо. Всю свою жизнь Шери стремилась к известности и признанию. В детстве мечтала стать примой-балериной, пока не вымахала под сто восемьдесят и не поняла, что ей не светит слава Марго Фонтэйн, не будут миллионы поклонников носить ее на руках и осыпать розами.

А теперь вот Карл Каспаров… Он-то знаменит, а о вкладе Шери кто-нибудь подумал? Почему она должна прозябать на второразрядных музыкальных тусовках, в то время как Карл Каспаров вращается в обществе столичных светил? Ей двадцать семь, она красива, но это преходяще — глазом не успеешь моргнуть, как уже будет слишком поздно. Старые уродины никому не нужны. Так и шанс свой упустить недолго.

Чем больше Шери думала о Карле, тем сильнее желала получить причитающуюся ей долю. В конце концов, именно о ней он твердит в каждом интервью, она и есть то «ничтожество», которое он поносит на каждом ток-шоу. В каком-то смысле она уже добилась признания — как дьявольское отродье, разрушительница семейного счастья.

Количество мыслей перешло в качество, и на прошлой неделе на нее снизошло озарение. Шери смотрела что-то по телевизору — женщина на экране вещала о том, как увела парня из семьи, как потом раскаялась и приложила все силы, чтобы помирить супругов, и как все ее потом превозносили за благородство. Вот оно! Почему бы не повторить тот же номер? Она прославится, причем как спасительница, а не как стерва. Из исчадия ада она превратится в героиню, весь мир станет обожать ее.

Шери уже видела статьи, сопровождающие ее фото в газетах: «Шери, очаровательная блондинка двадцати семи лет (85-60-85), призналась, что не в силах была дольше нести бремя вины. "Я никому не хотела причинить боль, — поделилась она сегодня с нашим корреспондентом в своем роскошном пентхаусе в Бэттерси, — но мне было так одиноко. Пусть Карл и Шиобан будут счастливы — вот все, о чем я мечтаю"». Шери прекрасно знала вкусы газетчиков и телевизионщиков: сраженный горем диджей, обнажающий душу в прямом эфире, для них лакомый кусочек, а до сих пор анонимная разлучница, выпрыгнувшая как чертик из коробочки, чтобы исцелить его душевную рану, — просто манна небесная.

Холодок радостного предвкушения пробежал по спине Шери. А что? Вдруг сработает? Ей всего и нужно-то, что обеспечить материальную базу, а для этого прежде всего — отыскать Шиобан. Куда она исчезла? Как с ней связаться? Как убедить в честности своих мотивов? Придется поиграть в «хорошую девочку», но Шери не сомневалась, что справится.

Но с другой стороны, идея, пожалуй, безнадежна. Подобной измены не простит даже такая корова, как Шиобан. Ха! Но Шери-то в любом случае внакладе не останется. Во-первых, всеобщее внимание обеспечено. Во-вторых, и Карл — не чурбан же он — не сможет не оценить усилий «ничтожества». Глядишь, и обратит на нее снова свой утомленный софитами взор. А уж Шери постарается прилепиться к нему намертво. Зря, что ли, столько сил и времени вбухала? Ох и здорово она будет смотреться под ручку с Карлом на глянцевой обложке.

Она опустила штору и уютно устроилась на диване с чашкой душистого мятного чая и пузырьком бледно-серебристого лака для ногтей. Думай, Шери, думай.

После переезда к матери Шиобан чувствовала себя чудом выжившей, но искалеченной жертвой землетрясения. Все кончено. Между ней и Карлом все кончено.

Первую неделю она только и делала, что прижимала Розанну к себе и рыдала, зарывшись лицом в густой собачий мех. Карл все звонил и звонил, а она отказывалась брать трубку, хотя какая-то часть ее изнывала от желания услышать его голос, поговорить, утешить. Она слышала тот самый «Час пик», прослушала все до единой песни, что он ставил для нее. Обняв колени, Шиобан сидела на своей девичьей кровати и слушала, как Карл делится с Лондоном самыми интимными воспоминаниями. Она обращалась к его звучащему из радиоприемника голосу и, не дождавшись ответа, снова плакала, плакала, плакала.

Мать пыталась урезонить ее, уговаривала сжалиться над Карлом и взять трубку. «Мальчик совершил ошибку, дорогая, — убеждала она, — но он любит тебя всем сердцем, да ты и сама это знаешь, так почему бы не дать ему второй шанс?» Шиобан понимала, что в какой-то степени мать страшит возможное одиночество дочери — в тридцать шесть не так просто найти себе пару; но она понимала и ее правоту. Первый шок от предательства Карла миновал, и Шиобан, запертой в четырех стенах своей детской спальни, уже казалось, что Карл заслуживает прощения, что она могла бы научиться вновь доверять ему, что они могли бы собрать осколки и склеить разбитое счастье в Бэттерси. Но что-то мешало этим мыслям набрать силу, что-то удерживало ее от ответа на звонки Карла, что-то не пускало ее на Альманак-роуд, где она вошла бы в квартиру со словами «Я вернулась, милый».

Шиобан преследовал образ Карла — обнаженного, взмокшего, подпрыгивающего на Шери… вверх-вниз, вверх-вниз; голый зад методично движется, сжимается, конвульсивно подрагивает, бедра напрягаются, всаживая член в Шери — быстрее, мощнее, глубже. Это видение доводило до рвоты и не желало исчезать, несмотря на все ее усилия. Эта картина сопровождала любые ее попытки простить. Казалось, кто-то опрокинул бутылку чернил на все то, что связывало ее и Карла.

Шиобан не позвонила и не вернулась на Альманак-роуд. Она осталась у матери и, с каждой минутой все сильнее страдая, ждала, ждала… Как принцесса, запертая на самой верхушке башни, ждала, что Карл примчится ее спасать. Только прекрасный принц не спешил на выручку. Он описывал Лондону Шиобан и их любовь, он обрывал телефон. Но он так и не пришел к ней.

И однажды воскресным вечером в конце января Шиобан сама сняла трубку, чтобы набрать номер… Рика. Она ничего не обдумывала заранее, не накручивала себя и не терзалась вопросом «звонить — не звонить?», а просто сняла трубку и позвонила. Должно быть, ухватилась за возможность поднять свой боевой дух, решила она позже, объясняя странный поступок. Комплекс неполноценности грозил раздавить, а память услужливо возвращала ее в шотландскую ночь, к восхищенным взглядам Рика, его поцелуям, его преклонению.

Они болтали добрых полчаса — о непривычных холодах, о Рождестве и Новом годе, о Поттерс-Бар, где теперь жила Шиобан, и о Фулхэме, где жил Рик, о друзьях и родных, о книгах и любимых блюдах. Казалось бы, самый обычный телефонный разговор обо всем и ни о чем, но в нем было столько тепла и дружеского участия, что Шиобан, положив трубку, впервые за много недель почувствовала себя живым человеком.

Общение по телефону повторилось, потом еще и еще, а где-то в середине февраля Рик предложил ей выбраться из своего жуткого Поттерс-Бар в Фулхэм, пообещав сводить в «Голубой слон», любимый ресторан Шиобан, а после устроить у себя — в спальне для гостей, разумеется.