Аласдер Грей - Бедные-несчастные

Моя лучшая подруга здесь — Туанетта, она социалистка, и мы часто говорим об усовершенствовании мира, особенно в том, что касается отверженных, как называет этих людей Виктор Гюго, хотя Туанетта считает, что у Гюго взгляд на мир tres sentimental' и что мне надо прочесть романы Золя. Обо всем этом мы беседуем в соседнем кафе — Милли Кронкебиль говорит, что нечего вмешивать политику в гостиничное дело. Вся умственная жизнь Парижа сосредоточена в кафе, и в нашей части города (тут находится и университет) есть кафе, посещаемые писателями, художниками и прочей ученой публикой, причем профессора ходят в одни кафе, а революционеры — в другие. Наше кафе посещают главным образом революционно настроенные hoteliers2, которые говорят, что богатых заставит раскошелиться только bouleversement de la structure totale*. Продолжу после. Кто-то пришел.

Дописываю письмо в прекрасном кабинете, где пахнет дезинфекцией и кожаной обивкой — прямо как дома. Сегодня мне внезапно пришлось покинуть «Notre-Dame» после двух часов жуткого смятения. А все дело в моем невежестве — придет ли ему когда-нибудь конец?

По очевидным причинам мы по утрам вставали поздно, но сегодня Милли постучала мне в дверь в начале девятого и сказала, что я мигом должна спуститься вниз, в Международный салон, где врач осматривает всех девушек. «Раненько», — ворчит про себя Белл, но вслух говорит:

— Иду, Милли. А что это за врач?

— Врач от муниципалитепш, он следит за соблюдением норм здравоохранения. Не надевайте ничего, кроме халата, милочка, и все кончится в момент.

И я встала в очередь, заметив, что на многих девушках нет ничего, кроме чулок и ночной рубашки. Все, кто еще не заходил за ширму, были тише и угрюмее, чем обычно, и, желая их подбодрить, я сказала, что очень мило со стороны муниципалитета следить за нашим здоровьем и что врач, надо полагать, пропишет Туанетте (она стояла впереди меня) что-нибудь против мигрени. Это и вправду их подбодрило — они захихикали и назвали меня шутницей, чем я была удивлена. Зайдя за ширму, я увидела неприятного коротышку со злобным лицом, который рявкал на бедную Туанетту: «Шире. Шире!» — как сержант на новобранца. Она лежала на кушетке, разведя ноги в стороны, а он всовывал какую-то штуку наподобие ложки в ее любовное углубление, или вагину, как его называют латиноязычные; за ложкой, казалось, вот-вот туда влезут его нос и густые усы. Это явно было единственное место, которое его интересовало, потому что секунду спустя он произнес:

— Ффу! Можешь вставать.

— Я к нему и близко не подойду! — сказала я твердо. — Никакой он не врач. Врачи добрые и заботливые, им важен весь пациент, а не одна какая-то часть тела.

Общий гвалт. Пол-очереди или больше попадало со смеху.

— Ты что, лучше других? — возмутились остальные.

— Хотите, чтобы он у нас лицензию отобрал? — накинулась на меня Милли.

— Психически больная! — взревел врач. — Заразные мужские отростки-милости просим, и чем больше, тем лучше, а медицинский зонд в руках специалиста нам, видите ли, не нравится. Да нет, она не сумасшедшая — просто ей есть что скрывать, этой англичанке.

Тут-то я и узнала впервые о венерических болезнях.

— Мне очень жаль, Милли, но я не могу больше здесь работать. Вы ведь знаете, я помолвлена. А это врачебное обследование и нечестно, и бесполезно. Когда ваши девушки только начинают, они здоровы, так что распространяют болезни не они, а клиенты. Клиентов-то и надо обследовать, прежде чем мы впускаем их в себя.

— Клиенты никогда этого не позволят, да и во всей Франции тогда не хватит врачей.

К этому времени мы уже были с ней одни в вестибюле.

— Тогда научите девушек обследовать клиентов перед парьбой — сделайте это частью ритуала, — предложила я.

— Опытные так и поступают, но я не могу тут курсы для новеньких открывать. Из наших доходов, кроме жалованья, я должна платить за аренду, газ, мебель, давать взятки полиции, да еще чистых пятнадцать процентов причитается адвокату. Так что если моя месячная прибыль окажется меньше пятнадцати процентов, меня выкинут отсюда tout de suite', и я умру одинокой, несчастной старухой.

Тут, несмотря на внушительные формы и сходство с королевой, она заплакала, как худенькая девочка, и я поняла, что нужны утешения, поцелуи и страстные объятия. Я отвела ее наверх, в ее спальню, а Туанетта заступила место за столом.

Но что я ни делала, она не успокаивалась. Она сказала, что ненавидит Париж: и французов, что долгие годы пытается вернуться в Англию. Она мечтает купить пансион в Брайтоне и завершить жизнь пристойными англиканскими похоронами, но всякий раз, как ей удается скопить немного денег, какое-нибудь происшествие вроде сегодняшнего оставляет ее ни с чем, поэтому ей не вырваться из Парижа никогда — ее труп будет лежать на каменном полу в городском морге на берегу Сены, и вода, подтекающая из какого-нибудь ржавого крана, будет размывать ее косметику. Она произносила и другие волнующие, трагические, отчаянные слова, которые своей безоглядностью разрывали мне сердце. Она сказала:

— Никакого между нами нет равенства — я только пятая у вас. Первым идет таинственный опекун, потом — жених-деревенщина, потом —распущенный Парринг, потом — бесчувственный Астли. С самого раннего детства я молю Бога о подружке, но Бог меня ненавидит. Едва входит в мою жизнь какое-нибудь прелестное, милое существо, вдруг — бац бум крак, летит прочь, не оставив ничегошеньки, кроме треклятого густого теста.

Я сказала, что никакому богу и в голову не придет ее ненавидеть; что ей нужно думать о Моих нежных объятиях, а не о каком-то непонятном тесте *; что я всегда буду вспоминать о ней с любовью; а сколько же я заработала денег? На третий класс до Шотландии, должно быть, хватит?

— Вы заработали меньше чем ничего, — ответила она. — Я отдала этому врачу из полиции весь ваш заработок, да еще от себя добавила, чтобы помочь ему забыть, как вы оскорбили его профессиональную честь. Французы очень заносчивы. Не дай я ему денег, он отобрал бы у меня лицензию и мы все остались бы без работы.

Я вдруг почувствовала себя такой продрогшей и усталой, что и слова не смогла вымолвить. Пошла к себе в комнату, оделась, уложила вещи, спустилась вниз, поцеловала Туанетту, опять же молча (а она разрыдалась в голос), и покинула «Hotel de Notre-Dame» навсегда.

У меня было несколько франков из денег, на которые мы с Парнем приехали в Париж. Их хватило на экипаж: до Сальпетриер, а что осталось, я отдала швейцару вместе с запиской для передачи лично профессору Шарко. В записке говорилось, что Белла Бакстер, племянница мистера Боглоу Бакстера из Глазго, находится в вестибюле и просит о встрече с ним при первой возможности. Швейцар вскоре вернулся и сказал, что профессор будет занят еще час или чуть больше, но если я согласна подождать в его кабинете, секретарь подаст мне кофе. И меня провели в комнату, где пахнет в точности как в твоем кабинете на Парк-серкес.