Джеймс Риз - Книга теней

А в главе четвертой, повествующей о том, что «Ведьмы наводят чары свои при пособничестве Сатаны», написано нижеследующее:

Да будет известно, что Сатана готов обманывать нас всегда и во всем. <���…> Так, дьявол способен стократно увеличить скорость перемещения тел в любой угодной ему точке пространства, и, таким образом, объект как бы исчезает из нашего зрения, а его место тем временем занимает другой, коим он замещается, да так быстро, что происходит обман чувств и присутствующие считают, будто изначальный объект превратился в нечто иное. <���…> Подобным образом дьявол может якобы оживлять мертвых, тогда как на самом деле все это обман и бесовское наваждение.

И вот еще одно интересное место из тринадцатой главы, где исследуется вопрос: «Могут ли ведьмы преобразовывать тела, придавая им новую форму».

Никто не должен сомневаться, что все приемы и ухищрения, кои иные зовут метаморфозами и посредством которых ведьмы изменяют облик людей, есть лишь иллюзия и обман, ибо они противны самой сути бытия. <���…> Вильгельм Парижский рассказывает, как некий благочестивый муж, известный святой жизнью, мог облачать принявшую чужое обличье ведьму в эфирную, невещественную оболочку, во всех деталях соответствующую истинной внешности чародейки: лицо в точности походило на лицо оной, живот – на ее настоящий живот, ноги – на ее ноги, а руки – на руки; но сие достигалось использованием специальных мазей и слов, требуемое сочетание коих муж сей унес вместе с собой в могилу…

От книги самого Гуаццо я перешла к вложенной в нее брошюрке. То был рассказ очевидца о событиях, произошедших летом 1644 года, когда после особо сильной грозы, сопровождавшейся невиданным градом, жители нескольких деревень близ городка Боно создали отряд, чтобы поймать злодеек, действовавших по наущению дьявола, и отомстить им за уничтоженный урожай. Возмездие было страшным. Шестнадцать женщин забили раскаленными докрасна лопатами. Их изувеченные тела запихали в печи для обжига кирпича. Тем немногим из них, которые выжили под ударами, засунули в рот смазанных оливковым маслом жаб, чтобы заглушить вопли и не дать чертовкам возможности призвать на помощь Сатану. Лишь одна женщина была оправдана – мать главного свидетеля обвинения, семнадцатилетнего паренька, про которого шла слава, что он способен распознать ведьму за сто шагов, но даже ее в ночь казни выкрали из дома, связали по рукам и ногам и столкнули с башни замка, предварительно привязав на шею груз, чтобы та падала головой вниз.

Именно с этого места я стала как бы отождествлять себя с теми, о чьих страданиях узнавала. Как сейчас помню мучительную тяжесть от скользких жаб, трепыхающихся на моем языке. До сей поры ощущаю их вкус, чувствую жгучую горечь поднимающейся рвотной массы, забивающей мне горло.

И еще раз мне стало невыносимо трудно дышать, когда я читала о Джеймсе Коури из Салема, которого в 1692 году, когда ему было всего восемь лет от роду, задавили, положив на его грудь чугунные болванки. Он пролежал под ними, задыхаясь, двое суток. «При возложении груза на осужденного язык оного распух и вывалился изо рта, а потому шерифу пришлось многократно запихивать его назад своей тростью…»

Прочла я и о ведьме из Ньюбери. Шел 1643 год, и в Англии продолжалась гражданская война. Солдаты армии Кромвеля, находившиеся под командованием графа Эссекса, следуя через Ньюбери, увидели, как старуха крестьянка идет по воде. Так, по крайней мере, они утверждали. Они поймали ее, эту «ведьму», и расправились с нею по-свойски; натешившись, они посадили ее в баркас и принялись по очереди палить в нее с берега. «С громким, глумливым хохотом она ловила пули руками, совала в рот и, пережевав, проглатывала, но так продолжалось лишь до тех пор, пока самый низкорослый солдат в команде не добрался на плоту до баркаса; размахнувшись, он сильным ударом сплеча раскроил ей висок, а затем приставил пистолет к уху и выстрелил, отчего стакнувшаяся с дьяволом потаскуха рухнула лицом вниз и скончалась…» На этом месте боль резанула мне висок, похожая на ту, которую я испытала, когда «ведьмин хлыст» рассек мне верхнюю губу; почувствовала я и глухой удар в ухо, словно меня стукнули молотком.

Могла ли я читать дальше? Следовало ли мне это делать? Зачем?.. Доверься и научись . Ах да, конечно; и все-таки я испугалась. У меня подводило живот. Было страшно: а не предстоит ли мне разделить участь всех этих ведьм?

Я посмотрела в окно. Не осветились ли верхушки далеких деревьев первыми лучами восходящего солнца? О, сколь ненавистной показалась мне в тот час мысль о рассвете! Но как бы там ни было, он приближался неумолимо. Вот он придет, и тогда… Но что это там, на полу? Я была совершенно уверена, что в темноте по нему пробежала крыса. Где-то в дальнем углу, в сумраке, что-то двигалось и скреблось. Вдруг раздался оглушительный визг, словно крыса нашла печальный конец свой в кошачьих когтях. (Моя Малуэнда? Не может быть! Хотя у кошек девять жизней, и все такое…) Я напрягла слух, но больше ничего не последовало. Однако на высоте человеческого роста я увидала висящие в воздухе чьи-то белесые, студенистые глаза… Нет, нет и еще раз нет! Все это мне, без сомнения, только пригрезилось, ибо глаза эти исчезли столь же быстро, как и появились.

Я посмотрела на свечу – та горела ярким фиолетово-синим пламенем, я протянула руку и схватила стоящий за нею кувшин с вином.

Доверься и научись. Снова этот голос. Мужской он или женский? Трудно сказать; в нем чувствуется такая властность… Опять присутствие таинственного нечто призывает меня продолжать, идти дальше. Идти к чему? Да и на самом ли деле я слышала его голос? Оно говорит? Эти слова действительно прозвучали? А может, они вошли в мой разум иным путем? Трудно сказать. Я запретила себе задаваться подобными вопросами, по крайней мере в ту ночь. Я знала , что не одна, но не желала себе в том признаться, не хотела посмотреть правде в глаза.

Еще вина. И еще книги.

Тишина, безмолвие; лишь свеча горит синим огнем, пламя ее ровное, верное.

Доверься и научись.

И тут мне попадается на глаза вложенный между страниц большой, сложенный восемь раз лист. Бумага пожелтела, покрыта какими-то чешуйками. Буквы в наборе пляшут, да и краска их какая-то смазанная – очевидно, любительская работа. Печатали явно в спешке: текст пестрит опечатками. Теперь не часто встретишь такую листовку; их печатали в прежние времена и даже снабжали тонкой обложечкой. На этой – заглавие: «L'histoire illustre du diable de la ville de Q…» . [31]Когда я взяла ее, мне показалось, будто она пожала мне руку, словно поприветствовала меня. Развернув лист, величиной своею напомнивший мне географическую карту, я положила его на стол, разгладила и принялась читать: