Богдан Коломийчук - Людвисар. Игры вельмож

— Нет, прошу пана. Говорят, он выкопал мертвеца с гробом, что пролежал несколько дней в земле. Хочет тот гроб открыть и показать, что же с ним стало. Вот вони будет, прости меня Господи.

Между тем с противоположной стороны эшафота также орудовали цепаки, чтобы проложить проход бургомистру, для которого несли кресло. Поставили его на возвышении, потому что наблюдать оттуда было лучше всего, и бургомистр удобно в нем устроился.

Толпа двинулась к кафедральному собору, распределившись надвое: разбивая до крови колени, православные и католики направились каждый к своему храму. Удивленные таким количеством прихожан, да еще и на коленях, священники с потаенной мыслью о конце света немедленно известили город колокольным звоном о начале службы.

Евреи разбрелись кто куда. Сердито потопал домой и бургомистр. Настроение у Якуба Шольца было плохое… Сегодня предполагался день забав, и первая была испорчена, оставалась надежда на вторую — вечером во Львове должен был состояться бал.

Около полуночи, когда город уже купался в бледном сиянии луны, шаги одинокого прохожего звонко отразились от стен Доминиканского собора. Бесформенная тень падала на мостовую, длинный плащ окутывал прохожего до самых ботинок. Миновав Кривой Круг, он двинулся улочкой Божьего Тела. Сделав несколько шагов, услышал жалобное нытье:

— Подайте, добрый пане…

Прохожий остановился и взглянул на нищего. Вид того был страшен, если не сказать — ужасен. Ночь вносила что-то отвратительное в его облик: жалкое рубище, дрожащие костлявые руки и уродливое лицо с единственным глазом.

— Извини, бедняк, — сказал прохожий, — но в такую пору ходят только те, у кого за душой не больше, чем у тебя…

— Пан вправду не имеет? — прошепелявив нищий. — Я думаю, пан богатый…

— Хотел бы я, чтобы это было так, — вздохнул прохожий.

Нищий жалобно затоптался вокруг, тряся своими лохмотьями.

— Подайте, подайте, подайте…

— Иди прочь, дурень! — теряя терпение, воскликнул прохожий.

— Деньги! — вдруг прошипел нищий и наставил свои пальцы-крючья, готовые вцепиться в шею упрямца.

Из тени от дома выступило еще несколько силуэтов в обносках. В руках нищего появился нож.

— Я с тебя шкуру сдеру! — прошипел он.

В ответ кулак прохожего разбил ему нос и сбил с ног. Нищий распластался на мостовой, воя, как пес, истекая кровью. Прохожий тем временем, отступив назад, выхватил саблю. На разбойников это подействовало, как заклятие: они замерли, сжимая ножи и палки.

— Чего стали, недоумки? Он же один! — науськивал их нищий.

Это придало духу нападающим, и они снова двинулись вперед.

— Предупреждаю, поотрубаю вам носы и уши, — предупредил прохожий.

— Вперед, олухи! — скомандовал распластавшийся заводила.

Подлецы трусливо ступили еще несколько шагов.

— Дурни, — свистнул насмешливо прохожий, — у меня же ничего нет…

В доказательство он отбросил полу плаща, показав пояс, а на нем — ножны от сабли.

— У него же еще есть карманы! — завыл нищий от отчаяния.

Тем временем на ратуше пробило две четверти пополуночи.

— Ого! — воскликнул прохожий. — Простите, панове, расступитесь!

С этими словами он взмахнул саблей, и в один миг послышались вопли, треск палок и чей-то предсмертный крик. Через минуту прохожий, переступив через несколько трупов, вышел на Рынок. Миновав Мелюзину и ратушу, он приблизился к дому, откуда потоком лился свет, музыка, а из открытых окон доносились пьянящие ароматы женских духов и винные испарения. При входе его встретил лакей. Взяв плащ и окровавленное оружие, лакей на миг остановился и вопросительно посмотрел на прибывшего.

— Да, вычисти до блеска.

Гость улыбнулся и по-дружески похлопал слугу по плечу:

— Я вспомню о тебе в своих сегодняшних виршах.

Лицо лакея прояснило в улыбке.

— Как тебя звать? — спросил гость.

— Мартин, ваша милость, — ответил тот.

— Ладно, Мартин, но смотри, чтобы на моем клинке не было ни одной царапины.

Гость торопливо двинулся по лестнице. Из банкетного зала катились волны музыки и ароматов.

Перед резными дверями с позолотой он прищурился и на миг остановился, привыкая к свету сотен свечей, который преломлялся в бесчисленном количестве подвесок из хрусталя, рассеивался по залу удивительными вспышками. Сотни глаз с интересом уставились на пришельца. Кто-то подал знак, и музыка стихла…

— Мой дорогой Себастьян! — раздалось на весь зал.

Присутствующие расступились, давая дорогу бургомистру, Якубу Шольцу. Тот, раскрыв объятия, двинулся навстречу гостю.

— Мой дорогой Себастьян! А мы уже заждались! Вы, наверное, встретили в пути музу, и она не отпускала вас до сих пор.

— Действительно, мой пане, я встретил музу и не одну.

Улыбка бургомистра разом сникла.

— Вижу, она даже оставила о себе памятку, — встревоженно сказал он, — взгляните на свою руку… На левую…

Только теперь гость заметил, что чуть ниже плеча у него было разорван камзол, а рубашка под ним прилипла к телу. Кровь на темной ткани была незаметной.

— Пустое, — улыбнулся раненый.

— Лекаря! — воскликнул бургомистр, знаком приказывая Себастьяну сесть.

— Лекаря, лекаря! — подхватили присутствующие.

— Умоляю вас, мой пане, не беспокойтесь, — молвил гость, — со мной все в порядке. Я ничего не чувствовал до сих пор.

Но бургомистр его не слушал, он кивнул слугам.

Наконец в другом конце зала появился толстяк, которого все нетерпеливо подталкивали вперед. Тот еле удерживал равновесие.

— Быстрее, черт побери! — ругнулся бургомистр. — Быстрее!

— Святой Антоний, да, прошу, ваша милость. Если уж этот зал такой длинный, — задыхаясь, сказал несчастный лекарь. — Уже бегу, бегу! Что случилось? Плохое вино? Что-то в горле застряло? Рыбья кость? Вот я, ваша милость. Кашляйте, юноша, кашляйте, сейчас я ударю по спине…

— Где Доминик? — выкрикнул в толпу бургомистр.

— Пана Гепнера на балу нет, — ответил кто-то.

Тем временем лекарь вознамерился глянуть Себастьяну в рот.

— Болван, он ранен! — закричал Шольц.

— Ах! — воскликнул отчаянно толстяк. — Но я в первую очередь спасаю, когда кто-то перебрал с едой, не дай бог — подавился.

— Черт тебя возьми, ты лекарь или кто?

— Лекарь, ваша милость…

— Тогда делай свое дело! Останови для начала кровотечение!

— Слушаюсь…

С Себастьяна сняли камзол и левый рукав сорочки. Лекарь внимательно и испуганно присматривался к ране, неизвестно чего больше боясь — крови или бургомистра.

— Рана серьезная? — спросил Шольц.

— Нет, ваша милость…

— Мой пане, — сказал Себастьян, — мне неудобно оказаться тут в таком виде…

— Глупости, — перебил бургомистр, — мы слишком долго ждали вас, мой друг, чтобы теперь вот так вот отпустить…