Тарас Рыбас - Красный снег

«Теперь вот не поделили…» — подумал Петр, впервые почувствовав давящую боль утраты.

Однако тут же испугался своей слабости и сказал басовито:

— Гроб кто сделал?

— Мужик мой… «Господи, матерь пречистая…»

— Хватит молиться, дело ясное.

Он еще в тот раз, когда приходил с Аверкием к сараю, заметил во дворе длинные сани, на которых обычно поселковые возили уголь со склада. Теперь вышел во двор, чтобы проверить, стоят ли они до сих пор. Втянул сани в сарай и, не глядя на Арину, перетащил гроб с телом Григория с лавки на удлиненную раму саней. Подобрал валявшийся в углу забойщицкий обушок — рыть могилу.

— Сам свезу, — сказал он Арине. — За мной не ходи.

— А крест? Нет иного пути для души, кроме крестного, — сказала Арина.

— Помолчи уж! — зло прохрипел Сутолов и потянул сани с покойником из сарая.

Сани взвизгнули полозьями по густо рассыпанному углю. Этот звук переворачивал душу. Сутолов облегченно вздохнул, когда полозья стали на снег и легко заскользили к воротам. На спуске с маленького бугорка гроб толкнул его в ноги. Сутолов споткнулся, но устоял. Вытерев рукавом пот, сжал веревку и, не оглядываясь, потянул сани дальше.

Теперь он уже ни о чем не думал, ничего не вспоминал. Он тянул, убыстряя шаг и ступая чаще, чтоб уйти от гроба.

Арина отстала, крестясь и всхлипывая. Вскоре перестала видеться сгорбленная, наклоненная вперед фигура. Мгла и снег скрыли и Сутолова и сани с печальным грузом. Они ушли на выгон, за которым в версте, на небольшом пригорке, было кладбище.

Арина тихо побрела домой, прислушиваясь, не начал ли Сутолов долбить мерзлую землю, чтоб похоронить брата.

— «Господи, не покарай искупившего грехи свои муками телесными…»

Все происшедшее смутило ее: не верилось, что так могли умирать люди. Боязно было вспомнить, как живой брат укладывал мертвого на угольные сани без отпевания. Страшно было думать о холодной земле, о мерзлых комьях, смешанных со снегом, которые будет кидать брат на брата.

Вернувшись, она устало посмотрела на Миху, обняла его и тихо заплакала, почувствовав жалость к нему, к себе, ко всем людям, которым судьба повелит увидеть то, что увидела она.

Приоткрыв дверь, сотник Коваленко следил за тем, как Сутолов вывозил на санках покойника. Выйти он боялся: неизвестно, как отнесется к нему брат убитого. Чужие люди осудили, а этот и подавно. Была вражда между Сутоловыми, но смерть могла отвести ее прочь — брат явился хоронить брата. Может, он забыл о вражде: своих тяжко отдирать от сердца. Может, потерял рассудок от горя и не остановится перед тем, чтоб отомстить стрелку. Лучше подождать, пока все закончится.

Проскрипели полозья. Шаги удалялись…

Сотник вышел во двор, когда сани с покойником и плетущаяся за ними Арина скрылись из виду. Фонарем осветил конюшню. Пусто. Ничего лишнего не видно. Все же взял метлу и подмел затоптанное место: нельзя, чтобы что-то осталось от покойника, — конь не пойдет в конюшню, хоть засеки его насмерть. Коней пришлось пока поставить в сарае, приспособленном для дров и угля. Другой конюшни — не отыскать. Здесь вообще редки хозяйственные постройки: шахтерня в поле не работает, привыкла жить на то, что дают за упряжку в шахте. Земли вокруг — глазом не охватить. Можно было бы что-то и распахать. Но куда им еще пахать? Выбираются из шахты — на ногах едва стоят. Каторжная работа.

Коваленко понимал, что значит тяжелая работа. Он только не мог понять, как они, богом и судьбой обиженные, обносившиеся до срамоты, крикливые и вздорные, могли замахнуться на то, чтоб работу поделить поровну и шахтное дело перестроить по-своему. Чего может добиться такая голь без хозяина? Скорее всего, их одолевает страсть неимущих: у нас нет — ни у кого не должно быть, земля не наша — пусть будет общая, а значит — ничья, шахта — тоже ничья, все — ничье! Он загорался ненавистью к тем, кто выступал против собственности, и свято верил, что «свои люди», «земляки», «единоверцы», «люди одной крови» способны отстоять собственность от посягательств неспособных иметь и неспособных добывать имущество.

Коваленко вышел во двор, вычистил метлу в снегу от мусора. Вернулся в конюшню, поставил ее на место. При-светил фонарем — не пропало ли чего. Кажется, все цело — уздечки, седла на месте, вилы, грабли…

Он решил запереть конюшню до утра.

Увезли покойника.

Пусть будет как будет…

Мелкие хозяйственные заботы немного отвлекли его от раздумий о случае с Григорием Сутоловым. Командованию он доложит как надо. А шахтерня — черт с ней — пускай судит по-своему…

Возясь с замком, он вдруг услышал шаги и испугался — не вернулись ли с санями?

— Кто идет?

Перед глазами вырос Вишняков:

-Я, председатель Совета…

Коваленко растерялся от неожиданности. С первого дня появления варты в поселке между ними установилось — не ходить друг к другу. Коваленко действовал согласно приказу: «В переговоры с Советом не вступать, местной власти не признавать, но и не выступать против нее с военной силой». Возможность всякой встречи с Вишняковым он отвергал, хотя и знал его хорошо с четырнадцатого года, когда они попали в драгунский имени короля датского Христиана полк, а потом, в феврале 1917 года, вместе служили в Персии в составе экспедиционного корпуса генерала Баратова. Старую фронтовую жизнь вспоминать нечего: она умерла в несогласиях и спорах на солдатских митингах, где Вишняков защищал большевистскую программу, а он, Коваленко, примкнул к полковнику Чирве, требовавшему «свободы Украины без кадетов, большевиков и скрытого царского угнетения трудового селянства».

— Что надо? — грубо спросил Коваленко.

Он подумал, что Вишняков пришел выяснить обстоятельства убийства Гришки Сутолова.

— Давно не виделись… — сказал Вишняков, не обратив внимания на грубость.

Коваленко промолчал.

Последний раз они близко сходились на песчаной дороге под Менделиджем. До сих пор помнится поучающий упрек Вишнякова: «Тебе лишь бы своим дегтем пахло, а что кулаком свой подцепит под ребро — это даже сладко: свой кулак, по своему ребру! А свой, говорят, больнее бьет!» Пророка из себя корчит. Они все, большевики, в пророков играют.

— Покойника вывезли? Желаю обсудить это.

— Вывезли…

Коваленко занялся фонарем, лихорадочно соображая, что может ему угрожать.

— Может, в дом зайдем?

— Можно и в дом, — сказал Коваленко, поднимая фонарь, как будто ему было все равно. — Ваших здесь было-перебыло…

— Людям хочется знать, как произошло.

— Интересного мало…

Он сердито толкнул дверь и широким шагом прошел в сени. Вишняков — за ним. Сотник мог не пустить его, как, наверное, предписывалось приказом командования. Вишнякову надоело играть в прятки — он решил во что бы то ни стало встретиться с сотником, занявшись происшествием с Григорием Сутоловым, не очень приятным для петлюровской варты.