Грегор Самаров - На пороге трона

Разумовский вскочил и подошёл к императрице, которая, всё ещё дрожа, стояла на пороге, не имея силы двинуться с места.

— Пойдёмте, — тихонько сказал он ей, — закройте глаза бедному ребёнку. Они подчинятся руке матери.

— Нет, нет! — вся вздрогнув, воскликнула Елизавета Петровна. — Я не могу... не могу видеть этот ужас!..

Огонёк дикого, грозного гнева вспыхнул в глазах Разумовского.

— Вы не в состоянии исполнить святейший долг на земле — закрыть глаза своего ребёнка? — воскликнул он. — Вы можете завтра казнить меня, вы можете заставить меня погибнуть в Сибири, но здесь, у трупа этого мальчика, я — господин; здесь вы должны повиноваться мне, так как святейший завет природы звучит из моих уст и я говорю вам: исполните свой последний долг по отношению к этому нашему дитяти — закройте ему глаза и дайте ему своё благословение на последний его путь в вечность!..

Он словно тисками сжал руку Елизаветы Петровны и, гордо и повелительно подняв голову, повёл её к трупу юного князя.

Без сопротивления, с дрожью во всех членах, последовала за ним колеблющимися шагами Елизавета Петровна. Граф склонился к усопшему, и, пока императрица почти с исказившимися чертами смотрела на окровавленное лицо, он наложил её руку на широко раскрытые глаза мальчика, творя шёпотом молитву. И действительно, рука государыни как будто обладала сверхъестественной силой: когда граф немного спустя снова поднял её, веки мертвеца сомкнулись, и по его лицу, без этого жуткого взгляда, исполненного ужаса, разлилось кроткое, мирное спокойствие, которое было свойственно ему при жизни. Императрица опустилась на колени возле умершего и долго всматривалась уже без всякого страха в его черты. Потом из её глаз хлынули слёзы. Она поцеловала окровавленное лицо ребёнка и, сложив руки, погрузилась в усердную молитву, содержание которой было известно Единому Богу. Разумовский стоял на коленях рядом с нею. Собравшиеся слуги смотрели на эту сцену затаив дыхание.

Наконец императрица поднялась с коленей.

— Доволен ли ты, Алексей Григорьевич? — спросила она.

Вместо всякого ответа он схватил её руку и облил слезами, неудержимо струившимися у него из глаз.

— Ну, — промолвила Елизавета Петровна, — мать свершила свой долг; теперь всё исполнено. А императрица не должна забывать свои обязанности, — прибавила она, выпрямляясь. — Не забудь прислать ко мне поручика Пассека; пока мы погребём этого ребёнка в недра земли, откуда он мечтал добыть новый блеск и богатство России, я хочу обнажить меч против моих врагов и недругов нашего Отечества. Да витают дух моего отца и дух этого ребёнка, так горячо любивших Россию, вокруг моих знамён!

Она быстро повернулась, направляясь к выходу, чтобы сесть в экипаж и ехать обратно в Петергоф.

Не успела великая княгиня Екатерина Алексеевна возвратиться к себе в Ораниенбаум, как ей доложили о том, что её желает видеть государственный канцлер. Великая княгиня приняла его, можно сказать, с почтительным радушием и сердечностью, которые оказывала всегда первому министру государства. На её лице не было и следа неприятного столкновения с императрицей, и тому, кто сумел бы проникнуть в сокровенные помыслы этих двоих людей, стоявших лицом к лицу, было бы, конечно, трудно решить, кто из них наделён большим мастерством по части притворства: эта ли красивая, улыбавшаяся женщина, которая казалась вполне безобидной и держала себя так непринуждённо, точно принимала посещение доброго друга, хотя была убеждена, что государственный канцлер явился к ней не иначе как с определённою целью, или же этот не менее весело и непринуждённо улыбавшийся старик, который старался придать своим зорким, хитрым глазам выражение почти отеческого участия, когда подносил к губам руку великой княгини. Недолго пришлось Екатерине Алексеевне ломать голову над вопросом, что именно привело к ней канцлера. Бестужев опустился на диван, к которому подвела его великая княгиня, и, удерживая и внимательно рассматривая её руку, заговорил:

— Как прекрасна эта рука! Как изящна и нежна она и вместе с тем какое у неё крепкое сложение, какая твёрдость! Она прямо создана природой, чтобы держать скипетр и охватывать даже рукоятку меча. Такой руке, должно быть, непременно предназначено взять со временем бразды правления великого государства!

— Вы, кажется, пришли, — улыбаясь, сказала Екатерина Алексеевна, причём ни одна чёрточка в её лице не выдавала напряжения, с каким она прислушивалась к словам государственного канцлера, — вы, кажется, пришли говорить мне комплименты, от которых действительно давно отучил меня двор моей всемилостивейшей тётушки и которые, пожалуй, может безнаказанно позволить себе только испытанный и незаменимый советчик императрицы?

— Такой женщине, как вы, ваше императорское высочество, не говорят комплиментов, — возразил граф Бестужев. — Я высказываю только то, что думаю. Я немного занимался хиромантией и если вижу на этой нежной руке будущее великой монархини, то мне, конечно, легко сделать это предсказание, так как я знаю все свойства ума, который некогда будет направлять эту руку, чтобы она властно и повелительно простиралась над народами.

— Оставим будущее, — сказала Екатерина Алексеевна, — мне менее всех подобает дерзкое желание приподнять его завесу, и чем блестящее картины, которые я могла бы увидеть там, тем безотраднее, — прибавила она со вздохом, — должно показаться мне печальное и одинокое настоящее.

— Лишь мелкие умы живут в настоящем, — возразил граф Бестужев, — потому что настоящее пролетает мимо, как быстро увядающий лист, гонимый ветром, а ум, подобный вашему, живёт будущим и созидает для будущего основы грядущего могущества.

Екатерина Алексеевна не возразила ничего, но в её светлом взоре ясно читался вопрос относительно значения слов государственного канцлера.

— Итак, когда я, — продолжал граф Бестужев, — заглядываю в блестящее будущее, лучи которого играют пред моими глазами вокруг чела вашего императорского высочества, то мне приходит невольное желание, чтобы эта прекрасная рука, которая должна раздавать лишь цветы сладостного счастья и которая имеет право снова протягиваться за прелестнейшими цветами юности до тех пор, пока со временем будет пожинать лавры неувядаемой славы, — не оцарапалась о цветочные шипы, рискуя сделаться непригодной для великих задач будущего.

— Я готова подумать, — заметила великая княгиня, — что наряду с хиромантией вы изучали и поэтов Востока, потому что говорите со мною образными загадками; однако я не в силах понять их, несмотря на свой ум, о котором вы отзываетесь так лестно.

— Для вашего императорского высочества не существует неразрешимой загадки, — ответил Бестужев. — Вы умеете — что доступно лишь немногим женщинам — отделять сердечную игру от серьёзной стороны жизни; вы знаете также, что тот, кто хочет господствовать над людьми, лишь тогда может позволить себе развлечение лёгкой любовной забавой, когда эта забава не угрожает отразиться роковым и опасным образом на серьёзной стороне жизни.