Александр Антонов - Воевода

— Я помню, как донские казаки Даирову башню штурмовали. Лихое дело там заварилось. То-то отваги им понадобилось, чтобы одолеть казанцев, — вмешался он в пересказ событий под Казанью Иваном и Степаном.

— О, за Даирову башню они много голов положили, — добавил Степан. — И ещё я запомнил, как казаки остановили лавину ордынцев, которая прихлынула из Арского городка. Вот уж сеча была, сотни с той и с другой стороны полегли.

— Помню и я. Ежели бы не казаки да ратники князя Горбатого, то и нам бы, пушкарям, пришлось головы сложить, — дополнил Степана Иван.

— Слава богу, сердешные, хоть вы живы остались. То-то рады ваши жёнушки, — перекрестившись, сказала Олыка.

— Ох, матушка, и не говори, — отозвался за всех Степан, — хотя я в ту пору ещё в холостяках ходил.

За разговорами, за баклагой хмельного — пригубили все — не заметили, как за оконцем наступили сумерки. Гостям пора было уходить, и первым встал Даниил.

— Спасибо, дорогие хозяева, за тёплый приём. А ты, деда Карп, собирайся завтра за сеном. Как и сказано, десять саней с ратниками пригоню.

— Не знаю, сынку, соберусь ли, — отозвался Карп. — Поясница кудесничает-разламывается. Вот Олесю пошлю с вами. Она всё покажет, сама косила.

— Совсем хорошо, — заметил Даниил и бросил на Олесю повеселевший взгляд, да опомнился и покинул хату.

За ним, откланявшись, ушли Иван и Степан.

На другой день Даниил позволил себе отлучиться со становища. Сначала он послал Захара на косу, велел ему помочь Олесе запрячь Серку и выехать вместе с ней на Днепр. Потом взял приготовленные Степаном десять санных подвод, к ним двадцать конных ратников из своей сотни и отправился с ними на Днепр, где их ждали Олеся и Захар. Как подъехали, так и покатили все за реку на правый берег. Даниил заметил впереди на речном пути санный след: кто-то всё-таки ездил в зиму за Днепр. Миновали реку. Ехали какое-то время берегом, потом прошли увал, и за ним открылась неоглядная пойма реки. На ней во многих местах высились стога сена.

— Это все ваши? — спросил Даниил Олесю, поравнявшись с санями.

— Нет. Наши три ближние, а другие — сельчан из Потоков. То вёрст двадцать от нас.

Вот и стога лугового сена. Воины охотно взялись укладывать его на сани, но уложили лишь два стога: третий некуда было класть.

— Что же с ним делать? — спросил Даниил у Олеси.

— Батюшка сказал, что оно ваше. Ноне и обернётесь.

— Диву даюсь, как это ты сумела накосить столько.

— О нет, — белозубо улыбнулась она. — Мы с батюшкой больше месяца тут прожили. Да что с того: кому сено скармливать?

— Теперь у вас Серка есть с малышом. И корову вам надо.

— Надо бы, да грошей нема.

Даниил промолчал, но понял одно: ежели сполна рассчитаться за сено, то на корову им хватит. Так и решил, с каждым мгновением всё дольше любуясь манящими глазами — такими, как у Глаши. Он прикинул, что Олеся моложе его всего на пять лет, и тут же осудил себя за досужие размышления: какое ему дело, сколько ей лет! Нельзя ему давать волю душевным чувствам, долг перед державой надо выполнять.

Вернувшись в становище, Даниил, однако, нашёл Ипата и попросил его:

— Вот что, славный. Сегодня привезут возов шесть сена, так мы за это сено коровой с хозяевами рассчитаемся.

— Разве у нас есть корова? — улыбаясь, спросил Ипат.

— Ты слушай меня! — почему-то рассердился Даниил. — Ту корову я прошу тебя купить. Есть на реке Псёл селение Потоки, вёрст двадцать отсюда. Возьми своих семерых воинов и слетай туда, там купи корову. Да выбирай стельную, чтобы в апреле — мае отелилась.

— Всё понял, батюшка-воевода.

— Вот и славно. Идём, я тебе деньги дам. А завтра по зорьке и лети.

Отпустив Ипата, Даниил отправился осматривать становище. Все семь с половиной тысяч воинов не сидели без дела, трудились. Брусья с пластинами на струги были уже полностью заготовлены, каркасы на триста пятьдесят стругов — тоже. Даниил понял, что пора ладить сами струги. Тут у мастеров ещё много дел. Дай бог управиться до ледохода. Даниил прикинул так и этак и решил, что к приходу новгородцев струги должны быть на воде и всё в них уложено. Только вёсла опустить в воду и — в дальний путь. Но новгородцы приплывут не раньше, как в первых числах апреля: у них ведь препона — северные реки, которые вскрываются позже.

И вот пришёл день, когда костромские мастера приступили к изготовлению первого струга, который можно было бы спустить на воду. Даниил не отходил от мастеров. Ему было важно знать, как это прямые пластины улягутся на дугообразную поверхность. А мастера были покойны. Они знали своё дело. Вот они просмолили два десятка пластин — столько, сколько нужно для струга. Вот поставили на килевой брус, завели сверху две пластины и, постукивая по ним деревянными киянками, загнали на корме и на носу в опорные стойки, осадили до киля, и новые, ещё тёплые от горячей смолы пластины тут же мягко согнулись по каркасу и пошли, пошли вниз под ударами киянок. Каждая новая пластина укладывалась на слой пропитанной смолой пакли, которую потом подконопатят. И вот уже легли в пазы опорных стоек последние верхние брусья, на которые лягут вёсла.

Даниилу показалось, что струг будет лёгким и быстрым на ходу: садись двадцать три человека и плыви хоть в море. Да так и будет. Этим лёгким судам судьбой было намечено выйти в открытое море.

В этот день у законченного костромичами струга побывали мастера из всех земель, что собрались в становище. Каждый примерял-прикидывал, как перещеголять костромичей в плавучести, в быстроте и прочности своего струга. Даниил, слушая разговоры ревнивых мастеров, лишь радовался. «Пусть ярятся в деле», — думал он.

Вскоре все семь с половиной тысяч воинов увидели плоды своих трудов. На опушке бора, куда не доходило половодье, выстраивались длинные ряды готовых стругов, и с каждым днём их становилось всё больше. Вот сотня, вот две, три, да и конец уже близок, пора раскладывать вёсла по стругам. Апрель согнал снег по берегам реки, уже появились закраины. На речной лёд прямо с берега уже не ступишь.

Все эти горячие дни Даниил не покидал становища. Он стал опытным доглядчиком за качеством стругов, каждый изъян видел и велел тут же устранять его. Он даже выстрогал щуп из дубовой дощечки — проверять плотность конопатки: не дай бог, в судне на плаву появится течь.

Но течь может появиться не только в плавучем судне, но и в человеческой душе. Медленно, но неизбежно, как потом поймёт Даниил, из него вытекало прошлое и заменялось настоящим. Предавалась забвению покойная супруга Глаша, и заполняла душевное пространство вдовица Олеся. Пытался ли противостоять соблазну честный и прямодушный Даниил? Изо всех сил пытался, и временами казалось, что он выстоит перед соблазном отдать себя в руки внезапно нахлынувших чувств. Он хорошо понимал, что, какая бы между ним и Олесей ни возникла связь, она через месяц прервётся. Но была в Данииле, кроме силы воли и разума, другая сила, зачастую не подчиняющаяся разуму, — простая человеческая чувственность, которая порой сильнее всяких благих намерений.