Катарина Причард - Золотые мили

— Миссис Оуэн, — порывисто обратилась к ней Салли, — скажите, что у вас с Томом?

Надя откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

— Прошу вас, — сказала она устало, — не спрашивайте меня об этом. Не надо. К чему?

Помолчав немного, она продолжала:

— Я сама не понимаю, что за отношения у нас с Томом. Во всяком случае не то, что вы думаете. Нас сблизила великая идея, она связала нас узами симпатии и взаимного понимания. Что касается меня… то я, так сказать, фанатично привержена социализму. А Том — молодой и сильный. Такие люди как раз и нужны рабочему классу.

Легкий сухой кашель прервал ее речь.

— Вот видите, — еле слышно продолжала Надя, медленно, с хрипом выговаривая слова, — вам нечего меня бояться. Если Том и думает, что любит меня, это пройдет. Я не молода, не красива, а кроме того, я человек обреченный…

— Простите… — Салли вдруг поняла, какая трагедия привела к ней эту женщину. — Я вовсе не хотела…

— Мне нечего прощать вам. — Надя говорила серьезно, хотя в голосе ее и чувствовались иронические нотки, словно ее забавляла эта попытка Салли оправдаться, завесить ее, Надю, что она не имела в виду ничего «предосудительного», говоря об их отношениях с Томом. — Я, как и вы, очень бережно отношусь ко всему, что касается Тома. Его жизнь важнее и ценнее моей. На мою долю выпало счастье показать ему, на что можно с пользой ее употребить, — вот и все. Расскажите ему когда-нибудь, что я так сказала, хорошо?

— Ну, конечно… — Салли запнулась. «А почему бы вам самой не сказать ему об этом?» — хотела она добавить, но слова застряли у нее в горле.

Однако Надя поняла ее без слов.

— Я не обманываю себя, — сказала она спокойно. — Послезавтра я уезжаю в санаторий. Я бы не поехала, если бы не Клод и дети: так им легче будет. Очевидно, я уже не увижу их… И Тома тоже.

Салли не могла заставить себя произнести ни слова — ни одной из тех глупых ободряющих фраз, какие говорят в таких случаях. Да и что можно сказать женщине, которая так спокойно и здраво относится к своей близкой смерти? И словно желая сгладить это ощущение неотвратимого конца, Надя продолжала с наигранной небрежностью:

— Да, скверная болезнь — горловая чахотка, но оставим эту тему. Мне хочется поговорить а вами в другом.

Салли приготовила чай и подала его в своих лучших чашках — этим она доказывала самой себе, что хорошо принимает миссис Оуэн ради Тома. За чаем Надя вдруг сказала, улыбнувшись своей удивительной сияющей улыбкой:

— Мне очень жаль, что мы не встретились раньше.

— Мне тоже. — Салли к этому времени уже перестала чувствовать себя натянуто, и ей не терпелось узнать, чем живет эта женщина. — Расскажите мне про ваши идеалы.

— Мои идеалы? — переспросила Надя с добродушной усмешкой. — Вы имеете в виду рабочее движение и социализм? Это не только мои идеалы, как вам могли бы сказать Динни и Том. В общем это очень просто. Я считаю, что земля и все, что находится в ее недрах или на ее поверхности, принадлежит народу — так же, как воздух или солнечный свет. Но на протяжении всей нашей многовековой истории народ обкрадывали, лишая его с помощью всяких хитроумных уловок топ», что по праву принадлежит ему. И вот теперь — коль скоро нам это стало известно — мы должны сплотить народные массы, массы рабочих и трудящихся, чтобы они могли вернуть себе то, что у них отнято. А потом построить новую экономическую систему, основанную на народной собственности. Это значит, что ничтожное меньшинство не будет больше владеть всеми богатствами земли и заставлять служить себе всех остальных. Всем достоянием страны будет владеть народ; и он же будет управлять страной в интересах большинства, а не меньшинства.

— И для этого обязательно нужна революция? — тревожно спросила Салли.

— Но ведь революция — это значит перемена, коренная перемена всего жизненного уклада, — спокойно сказала Надя. — На каждом этапе истории при установлении нового социального строя находились силы, которые этому противились. Я лично не верю, чтобы реформы, которых мы добиваемся при капиталистической системе, могли как-то серьезно изменить существующие порядки и облегчить положение рабочего класса, страдающего от стольких несправедливостей и лишений. Только после того, как наша экономическая система претерпит коренное изменение и превратится из капиталистической в социалистическую, мужчины и женщины станут полноправными человеческими существами и смогут жить в мире друг с другом и со всеми народами. Можно ли этого добиться без жестокой борьбы?

— Должно быть, нет, — признала Салли. — Но что-то мне не верится, чтобы такие идеальные порядки могли когда-либо наступить.

Глаза Нади загорелись.

— Историческая роль рабочего класса в том и состоит, чтобы произвести эту перемену, — сказала она.

Ее вера в осуществимость этой огромной, требующей поистине нечеловеческих усилий задачи поразила Салли.

— А война? — укоризненно начала она. — Разве она не развеяла надежды социалистов, не отбросила их назад на целое столетие? Рабочие Франции, Германии, России, Австрии и Австралии убивают друг друга. Во имя чего? Во имя защиты существующего в их странах образа правления, ради капиталистической системы.

— Не знаю, право. — Надя нахмурилась, помрачнела. — Сначала у меня было ощущение, словно война — это конец света. Я была в отчаянии. Казалось, все наши старания сплотить рабочих, воспитать в них чувство интернациональной солидарности пошли прахом. Но теперь, — и лицо Нади прояснилось, словно озаренное внутренним светом, — теперь я уверена, что по крайней мере в России будет сделана попытка свергнуть царизм и установить новый общественный порядок. Мы с отцом немало поработали для этого после русско-японской войны. Его убили, и друзья помогли мне бежать… Меня сочли «опасной революционеркой», меня — восемнадцатилетнюю девушку. Трудно поверить, правда? А теперь я, как сломанная ветка, — никому не нужна: ни революционному движению, ни вообще кому бы то ни было.

— О, господи, — взволнованно сказала Салли. — Право, не понимаю, ну что вы так рветесь к этому?

— Какой иначе смысл в жизни, — страстно воскликнула Надя, — если не можешь больше служить величайшей цели на земле, не можешь отдавать свои силы освобождению человечества от несправедливости и рабства?

Резкий кашель оборвал ее слова, и она тяжело откинулась на спинку стула.

— Разве можно так волноваться! — сказала Салли, подавая ей стакан воды. — Зря я позволила вам столько говорить.

Но Надя уже улыбалась.

— Ничего, — сказала она осипшим голосом. — Я хотела спросить вас, вы знаете Эйли О'Рейли?

— Я знала ее, когда она была еще совсем крошкой, — сказала Салли. — Том привел ее к нам вместе с ее любимым козленком, которого он спас от страшной смерти на вертеле.