Рихард Вейфер - Данте

Оживленные разговоры помогали коротать время ожидания. Женщины делились между собой впечатлениями, как красиво и торжественно выглядела сегодня церемония, когда священник кропил участвующих в скачках лошадей, украшенных шелком, святой водой. Мужчины выясняли, чьи лошади будут на этот раз участвовать в скачках, и строили предположения, кто может надеяться завоевать сегодня палио. Кто-то с видом знатока рассказывал, что приятели изгнанного Басчира Тозинги, который сегодня должен был быть принесен в дар святому, безуспешно пытались добиться, чтобы во время пути от тюрьмы до баптистерия помилованный не надевал шутовской колпак позора.

— Было бы лучше, — говорили другие, — такого преступника, который собирался начать войну против собственной родины, казнить, чем миловать ради праздника!

В толпе произошло какое-то движение. Конский топот слышался все ближе и ближе. Лошади стремительно приближались. Каждым животным управлял фантино, который состоял на службе у владельца лошади, что подтверждалось гербом хозяина на его курточке. Неожиданно одна лошадь упала, и наездник кубарем перелетел через ее голову. Женщины вскрикнули. Собаки подняли лай. Возбуждение достигло своего апогея — и вот оно, решение жюри. Победителем стал молодой видный парень — он далеко обошел остальных, так что жюри вынесло решение единодушно. Счастливцу вручили палио — великолепный кусок темно-красного шелка, — сказав при этом несколько хвалебных слов. Зазвучали трубы, и народ разразился громкими ликующими криками. Отчаянные смельчаки тоже слезли со своих возвышенных мест, гадая, что теперь предстоит посмотреть.

— Скажи мне, Беатриче, как получилось, что ты не видела и не слышала того, что происходило на скачках? — поинтересовалась стройная девушка лет девятнадцати у своей спутницы, выглядевшей моложе. С первого взгляда было ясно, что они — сестры. На них были скромные муслиновые платья шафранового цвета с каштаново-коричневыми оборками. Темные шелковистые волосы, заплетенные в косы и уложенные наподобие венка, прикрывали расшитые вуали.

Та, что спросила, улыбнулась.

— Если ты заметила это, Антония, твое участие в скачках тоже нельзя назвать слишком активным.

— Ты угадала. Я все больше убеждаюсь, какая у тебя светлая головка. И такая умница собралась уходить в монастырь!

— Перестань, перестань, сестренка, — остановила ее младшая сестра, и мимолетная веселость на ее открытом лице вновь уступила место привычной серьезности, — я тебе отвечу. Перед этим я думала, не пригласить ли нам матушку пойти после полудня сюда с нами. Пусть она посмотрит, как выглядит церемония дарения преступников святому Иоанну. Она все еще тешит себя надеждой, что нашего отца помилуют и он сможет вернуться из изгнания. Мы не можем надеяться, что помилуют братьев, но они еще молоды, у них вся жизнь впереди.

— А почему ты собираешься лишить матушку этой надежды?

— Если она увидит, как унизительно и жалко выглядит возвращение помилованных, она поймет, что отец никогда на это не согласится.

— Конечно, Антония, она поймет отца, к тому же я уверена, что она и сама будет думать так же, как отец, и говорить самой себе: «В тысячу раз лучше есть горький хлеб изгнания, чем возвратиться домой с таким позором!»

— Надеюсь, ты права, Беатриче! Попробуем убедить матушку пойти с нами.

Сначала Джемма не хотела даже слышать о предложении своих дочерей. Она цеплялась за последнюю надежду, что ее любимый муж может вернуться домой, по крайней мере как дар Иоанну Крестителю, а с другой стороны, боялась, что такой способ возвращения может показаться ей слишком унизительным. Но в конце концов она сдалась. Она надела свой праздничный наряд, с того самого времени — а минуло уже семнадцать лет с момента вынужденного бегства ее мужа — она надевала его впервые. Поседевшие волосы достойная матрона обмотала жемчужной ниткой с пряжкой. Затем она направилась с детьми — хотя на сердце у нее было очень тяжело — на площадь к церкви Сан Джованни.

Бывшие изгнанники только что вышли из тюрьмы, где им пришлось провести некоторое время и заплатить денежный штраф.

Некая волна напряжения скользила по стоявшей плотно, голова к голове, толпе. Теперь пришла в движение повозка Святого Иоанна рядом с каррочио — боевой колесницей, величайшей святыней флорентийцев. Она была завешана дорогим бархатом и несла изображение Иоанна Крестителя.

А следом за повозкой святого, стыдливо опустив головы, шагали печальные герои дня. В дрожащих руках они несли горящие восковые свечи. Толпа вытягивала шеи, стремясь получше рассмотреть преступников. Всем непременно хотелось знать, с каким выражением они шли и как сидела на них митра — высокий колпак, который превращал его владельца в карнавального дурачка.

— Поглядите на этого долговязого, это Карло Манелли!

— А тот, что идет следом, это Басчира Тозинги.

— Как, тот самый, что два года назад в день Марии Магдалины вторгся в наш город? Ему нужно было бы отрубить его длинноносую голову, этому наглецу!

— Зачем же столь сурово, милая донна! Ведь он тогда кричал «Мир, мир!», а потом сразу сбежал!

Смех толпы покрыл насмешливые слова, в которых, несмотря на внешнюю невинность, скрывалось немало желчи.

У Джеммы, гордой женщины из рода Донати, супруги изгнанного Данте Алигьери, было застывшее, непроницаемое лицо со сжатыми бескровными губами. Вместе с детьми она отправилась в обратный путь. Дома она призналась:

— Вы совершенно правы, доченьки! Я не пожелаю отцу такого возвращения, да и сам он не согласится на это. Лучше будем и впредь с терпением и верой в милосердие Господа нести свое тяжкое бремя!

Однако Беатриче потихоньку разрабатывала свой план. Она собиралась отправиться к отцу и братьям, вести у них хозяйство, чтобы хотя бы отчасти заменить им утраченную родину. Матушка, конечно, не станет возражать.

Свою священную песнь Данте задумал как большое путешествие в ад, чистилище и рай. Началом своего странствия он выбрал Страстную неделю 1300 святого года. Тогда тридцатипятилетний поэт достиг вершины своей жизни. И если, в общем, верны слова, что наша жизнь длится семьдесят лет, то тот святой год Данте был вправе рассматривать как середину своей жизни.

Это было началом поэмы:

Три диких зверя — пантера, львица и голодная волчица — нагоняют на заблудившегося страх, однако тень Вергилия, поэта Древнего Рима, является ему и предлагает себя в проводники по двум потусторонним царствам: Аду и Чистилищу. Но в Рай язычнику, представителю земного разума, хода нет — эту миссию может взять на себя лишь блаженная Беатриче — Беатриче, представительница Божественного откровения.