Иван Супек - Еретик

– Марк Антоний де Доминис осужден на вечное забвение. Его имя вычеркнут из церковных книг, изображения сожгут, сочинения уничтожат.

– Поможет ли это, монсеньор?

– Он не принадлежал к числу верующих. И католики, и протестанта, и даже атеисты согласятся в том, чтобы приговор был исполнен.

– Я спрашиваю, – настаивал Матей, – поможет ли это нам обоим?

Пепельная волна иссякла, и римская река снова текла, как обычно, мутная, пенящаяся, напоминая своим журчанием бесконечные литании. Нет, он все-таки не потерял рассудок, несмотря на ужасы Замка святого Ангела и навязанную ему роль в этом адском спектакле. Безумие стало бы избавлением, а он, подобно своему собеседнику, осужден на то, чтобы помнить. Нет искупления ни тому, ни другому. Оба в ходе дознания отступились от самих себя, оба слишком гадливы или недостаточно испорчены, чтобы вновь обрести прежний облик и примкнуть к победителям.

– Кем для вас был Марк Антоний? – настаивал ученик Доминиса.

– Кем? Все сказано в приговоре. Мне нечего прибавить и нечего отнять.

– Если так…

Надеяться было не па что. С раздвоения начинали оба. Еретик оставался чуждым, постоянно присутствуя между ними и предоставляя им всего лишь роли своих обвинителей, свидетелей или последователей.

– А я видел в нем нечто иное. – Монах стоял на своем. – И эта иная его ипостась была более истинной, чем та, к какой мы привыкли. Я считал, что мы носим церковное одеяние только в силу свободного договора между собой, коль скоро мы по-разному думали. И уловив двоедушие в учителе…

– Ты был готов совершить предательство?

– Нет! Я убеждал его возвратиться на кафедру физики, запять место, подобающее его гению.

– Что бы он делал на этой кафедре? Кто жаждет познать большой мир, должен принадлежать к церковной иерархии. А, сумев добиться этого, он захотел лишить церковь и таинства и власти… Ступай! Ты ведь уже решил уйти в мир.

– Да, монсеньор, прежде чем вы начали изгонять из меня бесов…

– Ступай!

Кардинал ускорил шаг, надеясь избавиться от навязчивого спутника, но ноги его вновь стали ватными, как бы предчувствуя впереди непреодолимую железную преграду. И он опять прислонился к ограде, устремив взгляд на западную часть неба. Кудрявые белые облака исчезали за горизонтом, пряча свои багровые брюшки, точно орошенные кровью. Озаренный небесным пламенем, как бы растворяясь в сумерках, неподалеку, всего в тысяче шагов отсюда, высился собор святого Петра. Как никогда прежде, кардинал был потрясен величием этого храма, созерцая его сейчас отсюда, с моста Адриана, окутанным меркнущим пурпуром и точно осененным жертвенным агнцем. В атом таился некий зловещий смысл, который он, встревоженный и усталый, тщетно пытался постигнуть. Деталей подстройки уже невозможно было различить. Скалья видел перед собой лишь сверкающий купол в отсвете обагренных кровью облаков. Океан тьмы заливал таинственное знамение, вскоре ничего не останется, кроме неизбывного смятения в душе.

Справа от погружавшегося во мрак собора вспыхнули яркие четырехугольники, прихотливо разбросанные по темной вертикальной плоскости. На соседнем мосту простучали колеса кареты, вдаль проплыли пляшущие фонари. Папа Урбан VIII [2]принимал во дворце гостей – иностранных послов, духовенство, римскую знать. Католическая верхушка опять была охвачена тревогой, как всегда во время этой религиозной войны, которая, в сущности, не прекращалась. Напротив залитого светом, украшенного сверкающими огнями папского дворца в безмолвной тьме высился Замок святого Ангела. Кардинал Скалья печально шел по мосту, в то время как его спутник остался позади.

– Погоди! – долетел до ушей кардинала сокрушенный вопль. – Вы, осудившие учителя, должны все сказать до конца. Да, Марк Антоний хотел быть посредником между воюющими сторонами, это ересь…

– Нет, это прежде всего политика. Отрицая власть церкви, Доминис хотел предоставить человека его собственной свободе, отдать его суду мирского закона с присущими ему любомудрием и похотью. И ты, щеголь, следуй этой, светской стороне в учении своего наставника!

– А в конце меня ожидает…

– Возможно, иной папа. Пока путь не пройден, мечта о нем остается вечным соблазном для людей.

– Ты толкаешь меня к тем, кто призовет сатану? А если сатаны вообще нет?

– И это говоришь ты, ты, вышедший живым из Замка святого Ангела?

Освобожденный узник испуганно обернулся к мрачной башне. В охватившем его ужасе инквизитор ясно различал чувства, которые владели им самим на верхней площадке. И теперь уцелевший заживо гнил, отмеченный неистребимой печатью. Монах порывисто отвернулся от места своей пытки.

– Высокопреосвященный может дать мне убежище? – взволнованно спросил он.

– После того, как ты сперва вое отрицал?

– Но вы меня помиловали…

– Ты помилован, брат Матей, дабы жить дальше, не расставаясь со своими сомнениями.

Воздав анафему, кардинал ускорил шаги. Теперь любые слова оказались бы лишними. Ничего больше не мог он дать колеблющемуся, которому отныне суждено пребывать в огненной геенне раздвоения. Крики и мольбы человека донеслись до его слуха, но он уже ступил на другой берег, попав в объятия безмолвного каменного колосса.

Каждая плита под ногами была знакома ему, указывая путь, по которому он пешим проходил в прошлом году, пока не укрылся за занавесками кареты, подобно прочим прелатам. Вот он стоит в пяти шагах от железной двери, в которую ударил кольцом тем поздним апрельским утром, пока мир его чистой христианской души еще не был нарушен интригами инквизиции. Не поднимая опущенных долу глаз с мозаики мостовой, входил он в жуткий замок. Ничто не ушло, ничто не исчезло, как ни старался он вычеркнуть все из памяти. Это вовеки неуничтожаемое наполняло его досуги глухим ужасом, от которого он спасался, в одиночестве блуждая по окрестностям Замка святого Ангела, пока тот, другой, своими вопросами не припер его почти к самой стене, лишая всякой возможности отступления.

На бастионе послышалась тяжкая размеренная поступь, и дрожащий свет фонаря наверху проплыл сквозь ветреную тьму. Караульные, как обычно, обходили стену между угловыми башнями. С верхней площадки огромного цилиндра донеслись голоса меняющегося караула, в часовне Микеланджело зазвонил колокол. Однако, несмотря на знакомые звуки, крепость казалась опустевшей. Узника внутри нее больше не было. Правда, в темницах под крепостным венцом всегда томилось достаточно разного сброда: клеветников, лихоимцев, грабителей, насильников, но ярмарка преступлений не интересовала инквизитора. Он не мог жить без своего еретика. Тот заполнил его мозг и сердце, проник в его плоть и кровь. Без него словно рушилось какое-то огромное сооружение, ибо многое утратило свой смысл. Ушел тот, кто бросил вызов, остались пустые стены, равнодушно внимавшие болтовне пьяных солдат.