Марта Шрейн - Эрика

Все молчали.

— Что с вами? — Подняла Лена голову. — Почему вы молчите?

— Нет это не возможно! — Вера всплеснула руками и воскликнула, — Ты читаешь белиберду, которую сама себе и пишешь. Тут нормальным девчонкам не везет. Посмотри на себя в зеркало. Даже Кощей бессмертный хочет красавицу в жены. Господи, с кем жить приходится? — Она, с силой хлопнув дверью, ушла.

Лена сидела бледная, с искаженным лицом, письмо дрожало в ее руке. Эрике стало жаль ее. Ей тоже было несладко и одиноко. Она подошла к Лене, обняла ее за плечи.

— Успокойся. Веру парень бросил. Она так не думает про тебя…

От неожиданности, а может быть от ласки, Лена разразилась такими слезами, что Эрика не могла ее успокоить и потому проговорила:

— Мне еще хуже, чем тебе. Если бы ты знала, что у меня случилось!

— А что? Что у тебя случилось? Ты захромала? Или волосы на голове вылезли? Ты одна потому, что считаешь всех недостойными себя. Притворяешься, что не замечаешь, как на тебя Женя смотрит. Да он уже давно торчит у нашей двери. Только посмотри на него или любого другого парня, и они будут счастливы. А я? Я урод! Мне нельзя жить. Мне надо пойти на мельницу и повеситься, — в истерике кричала Лена.

— Перестань! У тебя все будет хорошо. Хромаешь ты только чуть–чуть. Набойку на одну туфельку побольше сделать — и все. А если ты поправишься, у тебя и волос больше станет. Это от недоедания. И нос меньше будет. А глаза у тебя красивые. И ты умная. Иди вешайся. И я с тобой пойду. Кстати, о мельнице. Была я там. Интересно было, как каменные жернова мелют зерно. Я в детстве тоже молола зерно, только на маленьких жерновах, домашних. На мельнице мельник, весь в муке. Ему лет сорок. Он такой красивый, но горбатый. А роста не маленького, выше тебя и широкоплечий. В детстве упал. Вот тогда и горб вырос у него. Он что–то не вешается. Если бы я собиралась замуж, то за него бы вышла. У нас были бы красивые дети. Мельник добрый, умный и работящий.

— Правда, я его видела, он красивый, — Инна тоже подошла к Лене.

— Так и ты предлагаешь мне за горбатого выйти, только потому, что я хромаю?

— А я тебе не предлагаю. — Удивилась Эрика. — Я только говорю, что горб или хромота только сразу бросаются в глаза, а потом, когда рядом живешь, этого уже не замечаешь. Особенно, когда человек хороший. Я одну женщину знала. Такая красивая, а оказалась настоящей гадиной. Трехлетнего ребенка бросила одного. Так что красота — это еще не все. И не обижайся на Веру. Еще неизвестно, кто счастливей будет. — Эрика говорила все это грустным голосом. Лена спросила сквозь слезы, почувствовав горе Эрики:

— А у тебя что случилось?

— Я тоже жить не хочу, потому что не знаю зачем, боюсь людей. Они все время норовят обидеть меня, да побольней. И никогда не научусь я распознавать, кто плохой, а кто хороший.

— Ну и я не знаю, зачем живу, — тоже расстроилась Инна.

Она обняла девочек. Они молча плакали, пока не вернулась Вера.

* * *

Напрасно Мари пробовала на фабрике заговорить с Эрикой. Та делала вид, что ни ее, ни супружеской пары Гедеминовых на земле нет. Она объявила им всем бойкот.

А Адель заболела, впала в депрессию. Ей вообще хотелось быть одной и бесконечно копаться в себе, она считала себя виновной в создавшейся ситуации. Она начала с того момента, как привязала ребенка и ушла по этапу, продумывая варианты: «Если бы взяла Эрику с собой, то не вызвала бы подозрения и меня бы не обвинили в шпионаже, я бы не находилась в лагере. Если бы я взяла Эрику с собой, Степан не влюбился бы в меня и не кормил бы нас по дороге. Мы бы обе умерли с голоду. Но все–таки, может, было бы лучше, если бы нас уже не было в живых? Вот муж, Фридрих жив… А я тогда это чувствовала и не хотела выходить замуж. Но одной было так страшно!»

Иногда Адель просто лежала и не о чем не думала. Приходил ли сын, навещала ли ее Мари или домработница Надя заставляла ее есть и пить — ей были все безразличны. И только где–то глубоко в сознании стоял вопрос: почему не приходит Александр, почему он не разрешит эту проблему? Не зная зачем, Адель встала и как лунатик побрела в мастерскую к мужу. Он увидел ее, медленно поднялся с места, снял фартук и подошел к ней. Она упала ему на грудь и зарыдала.

«Слава Богу ее прорвало», — подумал Гедеминов, сел на стул, посадил Адель на колени и молча гладил по голове, укачивать, как девочку, и целовать ее соленое от слез лицо.

— Сашенька! — наконец смогла она произнести. — Что мне делать? Как мне жить? И Фридрих жив, и дочь нашлась. Но она никогда не придет ко мне. Нет… нет никакой надежды, — всхлипывала Адель.

— Теперь все будет хорошо, — шептал он. — Ты обратилась ко мне за помощью, и я тебя не оставлю. Спасибо за доверие. Это для меня сейчас дороже всего. Я все улажу. В воскресенье я поеду по твоим делам. Но ты обещай мне есть все, что приносит Надя, и приведи себя, свое лицо в порядок, чтобы дочь не застала тебя в таком состоянии. Прости, но ты и о сыне должна подумать.

Это было неделю назад, с тех пор Адель чутко прислушивалась к шагам за дверью. Она ждала, что дочь все–таки придет, хотя бы за объяснениями.

Александр Гедеминов решился встретиться с Фридрихом Фонреном. Нашел адрес в справочном столе и поехал туда на такси.

Все 20 минут езды мысли об Адели не оставляли его. Он вспомнил, как увидел ее впервые и строчки поэта Заболоцкого, которые тот прочитал ему совсем недавно и которые как будто предназначались совсем юной Адели. «Ее глаза, как два тумана, полуулыбка, полуплачь. Ее глаза, как два обмана, покрытых мглою неудач. Соединенье двух загадок, полувосторг, полуиспуг. Безумной нежности…» Да, нежности и страсти. Он любил эту нежную и страстную женщину. Она и сыновья были смыслом его жизни. Теперь нашлась, собралась ее первая семья… Как смотрит на это с небес Всевышний? Адель и Фридрих Фонрен были венчаны раньше. И что же, второй брак не действителен?

Мысленно Гедеминов обратился к Господу: «Прости мне это невольный грех. Но я любил и люблю эту женщину. О себе не прошу, верни в ее объятия дочь. Остальные проблемы я решу с твоей помощью сам».

Водитель нашел нужный дом, Гедеминов расплатился с ним и вышел из машины. Он постучал в дверь. Открыла женщина, полная и нетрезвая. Увидев гостя, крикнула: «Федор! К тебе!»

— Кто там? — спросил хриплый голос.

— Начальник к тебе приехал, выйди.

Фонрен вышел, держа в руке какие–то чертежи, и удивленно посмотрел на незнакомца.

— Вы Фридрих Фонрен? — спросил тот.

— Да, барон фон Рен, то есть теперь просто Фонрен. А с кем имею честь?

— Князь Александр Павлович Гедеминов. Нам бы где–нибудь поговорить. Разговор конфиденциальный.

— Опять Фридрих! — с досадой воскликнула женщина. — Федя, предупреждай своих знакомых, чтобы немецким именем не называли. Не могу я его слышать. Или и этот немец? Ну прошли бы в дом, сели бы за стол, выпили бы, как все нормальные люди. Нет, только разговаривают, — и Гедеминову: — Чего не проходите? Вы его начальник?