Даниил Мордовцев - Ирод

Как бы то ни было, он благополучно достиг Масады. Оставив, затем, в крепости 800 надежных воинов и снабдив ее припасами на случай осады, он простился со своим семейством и с невестой и поспешно направился в Петру.

Между тем Варцафарп прибыл в Иерусалим со своими пленниками. Пакор и Антигон встретили их недалеко от города, в узком скалистом проходе, где они охотились на газелей.

Антигон осыпал жестокими упреками дядю-первосвященника.

— Раб идумеев и римлян! — яростно говорил он. — Тебе ли восседать на престоле отцов наших? Что ты сделал со священным городом? Кому ты отдал его?

Гиркан, убитый горем и стыдом, молчал.

— Ты — потомок славного рода Маккавеев, я — твой ближайший родственник, — продолжал он, — но на кого ты променял меня? Кому отдал Иудею?

— Не я, — заговорил, было Гиркан.

— Лжешь, старый трус! — крикнул Антигон. — Разве я не был в Тарсе, где этот римский кабан изображал из себя пьяного идола? Я был там, помни это. Замолвил ли ты за меня слово перед пьяным идолом? Нет, ты все свои слова и самого себя отдал Ироду. Мало того, ты отдаешь ему чистую голубицу, мою племянницу, Мариамму. Ты хочешь, чтобы чистая кровь голубицы смешалась с кровью стервятника идумейской пустыни.

Гиркан упал на колени, умоляюще протягивая вперед руки. Фазаель поднял его.

— Встань! Ты первосвященник, — сказал он, — только Иегова должен видеть тебя коленопреклонным. А ты, — обратился он к Антигону, — ты — недостойный выродок асмонеев! Ты не только невинную Мариамму, твою племянницу, продал парфянам, ты обещал им еще пятьсот иудейских женщин и девиц! Тебе ли укорять беззащитного старца, наемник варваров!

Антигон бросился было на него с мечом, но Пакор удержал его.

— Стой! Он мой пленник, — сказал он, — я сам расправлюсь с ним за ту чашу, которою хотели угостить меня во дворце Гиркана.

— Я не знаю ничего, — жалобно простонал Гиркан, — я не знал, что чаша отравлена... Пощадите!

И он снова упал на колени.

— Первосвященник, встань! — опять сказал Фазаель.

— Замолчи, несчастный! — крикнул на него Антигон.

— Встань! Не унижайся перед наемником-варваром, — настаивал Фазаель. — Ты первосвященник.

— Так вот же! — яростно закричал Антигон и бросился к стоявшему на коленях Гиркану. — Вот же! На! На!

И он, обхватив голову несчастного старика руками, стал грызть ему уши.

— Вот тебе! Вот тебе! — И он окровавленным ртом выплевывал куски откушенных у Гиркана ушей.

— О, Адонай! — воскликнул Фазаель.

Гиркан, обливаясь кровью, упал на землю, закрывая ладонями откушенные раковины ушей.

— Вот вам! — говорил кровавым ртом Антигон, отплевываясь. — Теперь он больше не первосвященник и им уже никогда не будет.

Дело в том, что, по законам Иудеи, сан первосвященника могли носить только люди «беспорочные» — и в нравственном, и в физическом отношении.

Фазаель, разодрав свою мантию, стал перевязывать голову Гиркану.

— О, если бы со мной был меч! — простонал он.

В это время прискакал гонец.

— Какие вести? — крикнул издали Варцафарп.

— Ирод успел достигнуть Масады и, оставив там женщин и свои сокровища под защитой сильного гарнизона, сам с отборной конницей ускакал по направлению к Петре. Наши конники не могли догнать его, — отвечал гонец.

— О, Адонай! — радостно воскликнул Фазаель. — Теперь я умру спокойно... Мститель моих врагов жив! О, Иегова! Бог Авраама, Исаака и Иакова! Прими дух мой!

И, стремительно разбежавшись, Фазаель ударился головой о скалу.

Он был мертв [12].

Над Римом ясная, лунная ночь. Неподвижно стоящий над вечным городом полный диск ночного светила обливает нежным, матовым светом причудливое здание Капитолия и храмы, отбрасывая черные тени на Форум и на колоннады, тянущиеся от священного пути (via sacra) до подножия храма Юпитера.

Но не спит столица мира. Слышится иногда лязг оружия, людской говор или замирающие в темноте шаги ночных путников. Во многих зданиях виднеются огоньки, хотя уже за полночь.

На террасе одного из богатых домов недалеко от Капитолия, в тени колонн, словно неподвижная мраморная статуя, видна человеческая фигура. Это Ирод. Задумчивые глаза его устремлены куда-то далеко на Восток, а в уме проносятся мрачные картины его бурной жизни. Да, почти только мрачные. Светлых он не помнит. Разве только тогда они были менее мрачны, когда он еще не знал жизни, когда вместе с братом Фазаелем и царевичем Антигоном они, почти детьми, учились мудрости в этом большом, страшном городе. Но и тогда, бродя в свободные часы между колоннадами храмов и в тени портиков или толкаясь среди шумной толпы Форума, он тосковал о далеком Иерусалиме, о выжженных солнцем холмах Идумеи или о пальмовых и бальзаминных рощах Иерихона. Блаженное время!.. Золотая молодость!.. Но Фазаеля уже нет на свете, как нет и их великого учителя Цицерона. И тот, и другой — жертвы рока... А Антигона этот рок вынес на высоту величия, на высоту престола. Сила диких парфян и безумие иудеев возложили царский венец на его голову... О, слепой, безумный, как и иудеи, рок! А его, Ирода, этот слепой рок низверг в бездну ничтожества.

— Господин, бог ночи склоняется на покой! — услыхал он вдруг за собой чей-то тихий голос. — Пора спать.

— А, это ты, Рамзес... Иди, спи... Ко мне не идет сон.

Раб молча удалился. А Ирод опять остается один со своими мрачными думами. Да, злобный, безжалостный рок... Тревоги войны, вечные тревоги — боевые клики, стоны раненых и умирающих, и везде кровь, кровь...

И за все это — позор и унижение... Где же счастье? Где это неведомое божество?.. Раз в жизни показалось, что это неведомое божество переселилось в нее — в его Мариамму... И это был обман рока, горький обман! Теперь, когда он бежал с ними от парфян в Масаду, там, в Масаде, прощаясь с ними, может быть, навсегда, он слышал рыдания матери, видел слезы сестры, брата Ферора... А она? Она была холодна, как мрамор. Для нее, для ее спасения он помчался из Масады в Петру, палился под знойным солнцем Аравии, среди раскаленных скал и ущелий Петры, чтобы найти помощь...

— О, лукавый раб! — прошептал Ирод. — Я вез ему в заложники маленького сына Фазаеля, чтобы взять у него хоть то, что он должен был моему отцу, так нет!.. Лукавый араб не допустил меня до Петры, велел возвратиться в Масаду... О, Малих, Малих, и ты оказался таким же лукавым, как тот Малих, кровью которого я обагрил морской берег у Тира.

И вспоминается ему, как он, уже боясь погони со стороны арабов, убегал из Петры, но уже не к Масаде, не к Мариамме, а в Египет, чтобы вымаливать помощь у Антония и Клеопатры... Перед ним необозримые песчаные пустыни и ночью вой шакалов; а на душе — мрак и ужас... Что-то Фазаель? Где полчища варваров? Что Иерусалим?.. А луна, точно безумная, остановилась над пустыней, словно погребальный факел над мертвецом... Пустыня мертва, а вой шакалов — это вой плакальщиц над мертвецом... Но мертвец этот — не степь, а его судьба, судьба Ирода, его мертворожденное счастье...