Игорь Акимов - Дот

И как всегда в такие моменты — майор Ортнер вспомнил университетского приятеля Готфрида. Это так говорится: приятель, — а по сути у них было мало общего, считай, совсем ничего — кроме любви к поэзии. Но студент Иоахим Ортнер любил ее безответно, а Готфрид… Лишь сейчас (в ожидании, когда господин генерал удостоят его своим вниманием) майору Ортнеру неожиданно открылось, что Готфрид может быть и не любил поэзию, во всяком случае никогда об этом — таких слов — не говорил. Говорить толком Готфрид не умел, потому что думать не умел, оттого на людях комплексовал и путался в словах. Но отчего-то именно ему Господь вручил дар так сочетать написанные им, Готфридом, слова, что они обретали новое лицо (нет, не новое — истинное; своим пером Готфрид возвращал им первозданность, словно и не было тех веков, которые высосали из этих слов всю энергию, стерев до информации). Выходит, этот никчемный, невзрачный человечишко был толмачом Господа, отчего-то именно ему Господь доверил донести до людей Свои послания, простые слова, между которыми в сияющих слитках энергии был запечатлен их сакральный смысл…

Впрочем — я запамятовал — был, был у них об этом разговор, даже не разговор, а легкий, как материнское прикосновение, обмен репликами. Легкий, как звон шпаг перед поединком. Когда, за мгновение до схватки, вы прикасаетесь своею шпагой к шпаге противника вполне дружески, вроде обмена рукопожатиями, имея в виду то, что сейчас называется «ничего личного».

Это было в полуподвале напротив входа в университетский сквер, в забегаловке «Последнее утешение». Очевидно, пили пиво, возможно — закусывали тушеной капустой с поджаркой: сейчас этого майор Ортнер точно не помнил. Их было пятеро, и разговор был обычный, и только Готфрид не принимал в нем участия, смотрел в пространство перед собою пустыми глазами.

— Если не секрет, — сказал ему Иоахим Ортнер, — каким образом ты находишь такое сочетание слов (совершенно обычных, простых слов), что они начинают жить. И светиться.

— Светиться? — удивился Готфрид.

— Еще как!

— Не замечал. И никогда не стремился к этому.

— Но ты их ставишь рядом — и между ними возникает… — Иоахим Ортнер поискал — уж так ему хотелось выразиться свежо и точно! — но рука, погрузившись во мрак, ухватила пустоту. Опереться было не на что. И он смирился. — Прости за банальность: твои слова соединяет как бы вольтова дуга.

Готфрид почесал нос, и по его взгляду было видно, что он честно пытается думать. Но из этого ничего не вышло — и он пожал плечами.

— Не знаю… Ей-богу, не знаю. Я ведь не пишу специально. И это случается так редко! Я бы так сказал: оно происходит само собой.

— Но ведь что-то же этому предшествует!

— Ах, ты об этом… Конечно. Я узнаю об этом… иногда накануне… а иногда буквально за минуту до того, как это произойдет. Я начинаю слышать какой-то гул, а затем вижу… Ну представь, Иоахим, что ты продвигаешься по нашей воскресной тропе, бочком, прижимаясь к граниту спиной, боясь оступиться, стараясь не смотреть в пропасть, потому что она так притягательна… И вдруг ты осознаешь, что перед тобой не пустота, а иной мир, который всегда рядом с тобой, мир, в который ты надеешься когда-то попасть, перейдя черту… Этот мир всегда в тебе, всегда был в тебе, иногда открываясь тебе в твоих снах… и тут вдруг ты начинаешь — не видеть! нет! — ты начинаешь ощущать его присутствие, себя в нем… Это такой прилив! — я тебе передать не могу. Понимаешь? — избыток. Как болезнь. И чтобы от него избавиться, чтобы выздороветь, нужно как-то выплеснуться. Я выплескиваюсь стихами. Вернее — они пишутся сами, я их только фиксирую на бумаге. И поскольку я не знаю ни заранее, ни в процессе письма — о чем они будут… Прости, Иоахим, но этого я не могу объяснить.

— Ты хочешь сказать, Готфрид (я не раз слышал такую версию), что тебе их диктует Господь?

— Помилуй, дружище! — мягко улыбнулся Готфрид. — Неужели во мне можно заподозрить такую гордыню? Я совсем об ином. Я всего лишь хотел тебе напомнить, что мы живем в мире, где все вещно, потому что таким его воспринимают наши глаза, уши, кожа, нос, язык. Тяжесть стекла этих кружек, горьковатый вкус пива, аромат травок, которыми приправлена эта капуста. (Значит, все-таки память мне не изменила, подумал майор Ортнер: там была капуста.) Как ты любишь говорить: все тривиально. Но кроме глаз и ушей, кроме кожи, носа и языка мы имеем еще какие-то центры, предположим — нерасшифрованный наукой эпифиз, и эти центры так же естественно, как язык различает вкус капусты, различают в нас и вокруг нас иной мир. Такой же реальный, как и наш. Но более энергоемкий и тоньше организованный. Иногда он открывается человеку. Почему? За что? Или скажем так: с какой целью?.. Если б я знал, почему иногда он открывается мне…

Что чувствовал студент Иоахим Ортнер, слушая это? Будем откровенны: чувствовал ненависть. Конечно — и зависть тоже, но зависть, едва возникнув, тут же выродилась в ненависть. В желание — такое неожиданное для Иоахима Ортнера — растерзать, уничтожить. Убить. Да — убить. И ведь никогда ничего подобного он не ощущал в себе!..

— Давай все же попробуем разобраться, — сказал студент Ортнер своим обычным доброжелательным тоном. — Значит — дело не в тебе? Ты только ретранслятор?

— Я не думал об этом…

— Но посуди сам! Этот параллельный мир — как пот через поры в нашем теле — просачивается из тебя, заполняя промежутки между словами в твоих стихах. Похоже?

— Возможно…

— А поскольку просочившуюся субстанцию параллельного мира мы видеть не можем — мы ощущаем ее присутствие в новом качестве слов. Так?

Готфрид только пожал плечами…

Не во время того разговора, а только сейчас, сидя на деревенском табурете через стол от господина генерала, майор Ортнер вдруг вспомнил мысль, вычитанную в записках отца (тогда, прежде — студент Иоахим Ортнер не обратил на нее внимания): «Когда знаешь, что именно ищешь — это работа. Когда вдруг само тебе является откровение — это подарок души, который она приносит из иного мира…» Если отец это знал — очевидно, ему довелось пережить это. Как Готфриду. То, что мне представлялось тривиальной лужей (Готфрид верно заметил: тогда словечко «тривиальность» прилепилось ко мне), для отца было окном в непознаваемую бездну.

Господи! ну почему ты ни разу не взглянул на меня? — едва не застонал майор Ортнер. — Почему ни разу не взял за руку — и не перевел через черту? Неужели только смерть даст мне такой шанс?..

…

— Вас что-то задержало, майор?

Вопрос задан как бы между прочим. При этом господин генерал даже не соизволили взглянуть на майора Ортнера.

— Нет.

По-домашнему, без малейшего вызова в интонации. Но и без «господина генерала».