Игорь Акимов - Дот

Любопытно, подумал майор Ортнер, если сегодня придется повоевать — смогу ли я слиться с этим процессом — или так и останусь за толстым стеклом? Говорят, что пережить свой бой, — незабываемое чувство; должно быть, истинные профессионалы так подсели на это чувство, что ищут возможности пережить его снова и снова. Но ведь я — другой…

Он не представлял, где в его душе найдется для подобного чувства местечко.

Он хотел, чтобы бой не понадобился, чтобы русские ушли (или разведчики с ними расправились), но у этого варианта была и неприятная сторона: в таком случае ему все-таки придется побывать на фронте, придется повоевать. Увы — не из кабинета, а из окопа. Когда еще представится такой идеальный случай, как этот дот: моторизованная дивизия не смогла, а ты — смог. Майор Ортнер не видел в этом ничего невероятного. Первое: дивизия попала в засаду; элемент внезапности, некуда отступить — и т. д. Второе: чтобы опомниться, осмотреться, принять верное решение (например — отвести войска в глубь долины, а не переть в лоб на этот дот, — тогда и потери были бы ничтожны), — у командования дивизии просто не нашлось времени: уже наступал вечер, в их распоряжении был то ли час, то ли два, не больше. Во всяком случае — хладнокровного человека в штабе дивизии не нашлось. Либо его никто не услышал. Подумаешь! — какой-то дот. Да мы его враз укатаем!.. Теперь за всю жизнь не отскребутся. А у меня, думал майор Ортнер, было время и подумать, и подготовиться. Вот почему я смогу разгрызть этот орешек. Калитка удачи открывается один раз. Этот дот — моя калитка. Репутации хватит на всю дальнейшую карьеру…

Конечно — калитка и для него может оказаться запертой.

Предполагать неудачу еще до начала боя… кажется, это называется малодушием? — а малодушным майор Ортнер не был. Он понимал, конечно, что повернуться может всяко. Жизнь непредсказуема. Ну что ж, ну — не возьму дот. (Этот мусор всплыл в сознании, не мог не всплыть — на то он и мусор; так вот, этот мусор мельком всплыл в сознании майора Ортнера, когда он уже засыпал в машине по дороге к доту. Один раз. Потом он этого себе уже не позволял.) Не возьму — значит, не судьба… тогда на карьере — крест… ну и что? — крест так крест; моя военная карьера — не моя затея и не моя мечта. Жаль: дядя будет огорчен, а мне бы этого очень не хотелось, он так меня любит…

Тогда — в машине — майор Ортнер не развил эту мысль — «не возьму» (понятное дело: засыпал), но она — в подсознании — жила в нем, зрела, а сейчас проклюнулась уже в новом качестве: но ведь если дот не возьму, тогда мне одна дорога — на фронт. А с фронта — в принципе — не возвращаются. А если возвращаются — так только калеками. Физическими или душевными. (Почему «или»? — поймал он себя. Разве физический дефект не деформирует душу? Душа — производное жизни, вот ей и приходится приспосабливаться к своей раковине — всю жизнь, — пока есть силы терпеть…)

Что-то раньше времени я себя хороню…

Он вздрогнул от резкого вороньего крика.

Поднял голову — и от неожиданности остановился. Оказывается, он шел, глядя себе под ноги. Или и под ноги не глядел? просто шел, не замечая ничего вокруг?..

Перед ним был холм. Тот самый. Отсюда дот был не виден, но угадывался по светлой проплешине: снаряды и мины искромсали бетонный купол, сожгли мох и камуфляжную краску. Ничего грозного и неодолимого в этой проплешине не было. Одна тяжелая бомба, очень тяжелая — и все. Но тогда ты не сможешь перейти со сцены в зрительный зал. Чтобы окопная война для тебя сегодня закончилась — ты должен исполнить это сам. Не бомбой — сам. Своим умом, своей волей. Своими руками.

С этой стороны (майор Ортнер видел только тыл и восточный склон холма) убитых было мало. С десяток; может — чуть больше. Считать не хотелось, да и какой смысл? Все правильно, подумал майор Ортнер, ведь наши наступали с запада и с юга, от шоссе. Там они лежат.

Вороны прилетели только что. Их было трое или четверо… Четверо. Они еще не начали трапезу, только приглядывались. Двое топтались на валуне и что-то громко обсуждали; еще один молча ходил между тел и сильными ударами клюва проверял — нет ли западни; четвертый тяжело перелетал с места на место и тоже подавал реплики. Разведка.

Карканье только подчеркивало покой прозрачного, созревающего утра.

Что-то зрело в душе. Стоило это заметить, как майор Ортнер понял — с чем имеет дело. Желание. Желание прямо сейчас, не раздумывая, по наитию — подняться на холм. Просто пойти, не спеша; подниматься, поглядывая по сторонам, на раскрывающуюся панораму, выйти на вершину, походить между обломков железобетона…

Безумие.

Кстати, среди обломков торчал какой-то штырь, и на нем что-то болталось. Был бы бинокль — можно было бы разглядеть, но бинокль остался в машине…

Майор Ортнер услышал приближающийся гам, и вдруг из-за холма, который он только что обошел, вылетела огромная стая ворон. Крупные птицы были близко, и потому казалось, что они летят стремительно. Ядро стаи было плотным; за ним, как за кометой, тянулся бесконечный, редеющий шлейф. Стая взмыла над дотом, сделала неожиданный пируэт — и лишь затем спикировала на холм, рассыпаясь на множество особей. Миг — и птицы исчезли на противоположном склоне, лишь последние, тяжело шевеля крыльями, поодиночке проплывали над головой майора Ортнера.

И в этот момент — наконец — по вершине холма ударило солнце. Наверное, в его лучах была какая-то сила, потому что лучи смогли шевельнуть то, что висело на штыре. Кусок красной материи. Знамя. Это майор Ортнер понял без бинокля. Теперь мой выход, подумал он. Теперь мой выход… Фраза не имела продолжения. Очевидно, в продолжении не было нужды, потому что в этих трех словах было все.

Теперь мой выход…

В памяти возникли разведчики — как они стояли гурьбой в его горнице, слабо освещенные закопченной керосиновой лампой. Передних трех-четырех еще можно было разглядеть, остальные только ощущались массой. Но я не запомнил и тех, кого мог разглядеть, только лейтенанта… Впрочем, и лейтенанта майор Ортнер уже не помнил, помнилось только впечатление.

А ведь сейчас меня — даже и без бинокля — видят из дота так же хорошо, как я вижу эту красную тряпку на штыре и каждый крупный обломок бетона…

Как в тире…

Стало трудно дышать. И ноги вдруг стали деревяшками на шарнирах. Майор Ортнер физически ощутил на себе чужой взгляд; представил себя со стороны, сверху, с вершины холма, через оптику; как его разглядывают: щегольскую форму, выражение лица… Да тут и оптика не нужна — все рядом…

И почему до сих пор не пристрелили?..

Вряд ли не видят. Что-то другое. Какое-то равновесие. Очевидно, есть какой-то неизвестный мне фактор, который это равновесие поддерживает. Допустим. В таком случае я не должен ни одним движением — даже взглядом, даже мыслью — это равновесие нарушать.