Игорь Акимов - Дот

Отсюда майор Ортнер уже видел своих солдат. Как и было решено, они окапывались сразу за шоссе. Они тоже были на виду, но по ним тоже не стреляли…

Неужели русские все же ушли?

Расправились с разведкой… но поняли, что теперь за них возьмутся всерьез…

Поверьте: когда в вас целятся… когда в вас целятся — это не лучшее время, чтобы думать. Все цепенеет. Даже эмоции застывают. И время останавливается. А значит — и память. Это потом — после пули — возможно — (так говорят) — память мгновенно, как сорвавшуюся кинопленку, прокрутит фрагменты твоей жизни. Кстати: а если от пули разлетелись мозги — значит, нечему прокручиваться, — тогда и не вспомнишь ничего? Бульк — и в темноту? Но ведь вспоминают не мозги, а душа…

И вот о таких глупостях человек думает в последние мгновения своей жизни?..

Майор Ортнер продолжал идти все с тем же прогулочным видом, разве что цветочки не собирал, — а выстрела все не было. О том, чтобы побежать или спрятаться, даже думать нечего: солдаты уже видят его. Нет, нет…

Думай о другом. Отвлекись. О чем угодно думай — только о другом. Например — о любви. Ты споткнулся об эту мысль; споткнулся — а думать не захотел. Вот и подумай сейчас. Может — другого случая тебе не представится.

Ничего не получилось.

Это тоже понятно: если ни разу не любил — то нет и критерия; не на что опереться. Не распробовал — не суди… К тому же — как известно — наш мозг доминантен: уж если в нем застряла какая-то мысль — для другой мысли в нем места нет. Вот попробуйте поразмышлять о чем-то абстрактном — когда в вас целятся. То-то и оно! Если знаешь, что стрелку достаточно чуть прижать указательным пальцем спусковой крючок — и приехали…

Он больше не взглянул в сторону холма.

Дошел до шоссе. Перешел на другую сторону. Никогда бы не подумал, что шоссе такое широкое. Только сейчас он заметил, что рубашка прилипла к спине. И перед глазами навязчивый образ: как пуля проламывает, раздробив кости, его позвоночник… Осталось совсем чуть-чуть: два-три шага, спуститься с обочины, а там — уже в безопасности — сесть на траву — или хотя бы на тот вон камень, так офицеру приличнее — и все…

Его солдаты были рядом; пыль от их работы оседала тончайшим слоем на сапоги майора Ортнера, которые даже после прогулки сохранили свой первозданный блеск. Солдаты старательно долбили кремнистую, пересохшую землю.

Если не обернусь и теперь… Вот теперь я должен это сделать.

Майор Ортнер обернулся — и взглянул на склон холма.

Это было ужасно.

И это видят его солдаты, которым… (Майор Ортнер глянул на часы; до появления бомбардировщиков оставалось двадцать семь минут) — которым через полчаса по этому склону идти в атаку…

Не десятки — сотни тел. Даже сейчас по некоторым из них угадывались стремительность и ярость, которые гнали их на дот. Они так и лежали — головами вперед, руками вперед, словно и после смерти хотели если не добежать, то хотя бы доползти до врага. Но многие были опрокинуты пулями, даже отброшены, и как ни мал был практический опыт майора Ортнера, он сразу узнал (приходилось видеть) специфический почерк крупнокалиберных пулеметов. Склон был похож на кочковатое поле, нет — на огромный труп, почти неразличимый от множества копошащихся на нем черных паразитов… Один выстрел в их сторону, подстрелить сейчас хотя бы одну птицу — и остальные исчезнут, подумал майор Ортнер, но дальше мысль не пошла. В этом прозрачном воздухе, в этой тишине, которую не мог нарушить даже скрежет лопат, было что-то такое… Выстрел мог нарушить равновесие, дать старт событиям… даже думать не хотелось — каким событиям. Все, что угодно, только бы эта тишина, этот покой длились и длились. Ничего, подумал он, первая же бомба прогонит птиц, но это будет естественный порядок вещей. И еще он попытался представить, что сейчас на душе его солдат. Но из этого ничего не вышло. Разве можно представить переживание человека, который живет последние минуты? И смерть для них — не абстракция. Поднял глаза, взглянул на склон — вот она. Сейчас прикажут — он пойдет туда — и все кончится… Рядом была мысль: а ты бы сам смог? — но майор Ортнер не впускал ее в себя. Чувствовал ее присутствие — но не впускал.

Посреди склона темнел сгоревший танк. Он был какой-то плоский, словно его разрезали по брюху и развернули изнутри. Еще два изувеченных танка перегораживали шоссе метрах в трехстах от холма. Очень ловко сработано. Профессионально. Вдали — отсюда не посчитаешь — до самой реки — виднелись остовы сгоревших машин.

— Пока не рассвело — мы убрали тела, которые были поближе к дороге. Но рассвело так быстро…

Это командир первой роты. Ему — как условились еще ночью — и атаковать первым… Если сейчас повернусь к нему — придется что-то говорить…

— Что сообщили разведчики, господин майор?

Майор Ортнер прикрыл на миг глаза… но только на миг. Смотри… смотри… Ты должен привыкнуть к этому зрелищу — чтобы больше не замечать его. Чтобы оно не мешало тебе думать, не мешало работать.

Не поворачиваясь к обер-лейтенанту, он достал из кармана сложенный вчетверо лист слоновой бумаги. Лист недовольно хрустнул, когда командир роты его разворачивал.

— Ага, это уже что-то…

Майор Ортнер не хотел глядеть на него, но периферическому зрению не прикажешь. Обер-лейтенант глядел то на схему, то через бинокль на склон.

— Вижу, вижу… Если знаешь, где искать… Так ведь это бронеколпаки! — Пауза. Думает. — Очевидно, задний склон очень крутой, иначе они и там бы поставили пулеметы… — Наконец он принял решение. — Я считаю, господин майор, что Клюге должен нанести удар всеми пушками по восточной огневой точке. — Обер-лейтенант показал рукой. — Тогда — при удаче — мы будем иметь метров сто, неприкрытых пулеметами. Это уравнивает шансы.

Оптимист. Он сам это выбрал — и тем упростил мне задачу, — подумал майор Ортнер. Скажу, чтоб и он был там, на восточном склоне. (Там и трупов поменьше, значит — и наступать веселее.) Поглядим, что из этого выйдет.

Вот теперь можно повернуться. Но в глаза не глядеть, — мне его душа ни к чему. Не глядеть ни в глаза, ни в лицо. Другое дело — если уцелеет… Когда это закончится — выкину из памяти к чертовой матери. Все, все выкину. Оставлю только рассвет, и тяжесть темной воды, и как шел по плотному, влажному песку.

Майор Ортнер повернулся — но так и не взглянул на командира роты. Неторопливо спустился по крутой насыпи. Хорошо получилось: все (а самое главное — солдаты) убедились, что ты не трус. Возможно, некоторые решили, что ты позер. Пусть. Пусть позер — но не трус!

Командир роты нагнал его внизу.

— Господин майор, если вы не против, я бы сейчас, перед атакой, позволил им, — командир роты мотнул головой назад и вверх — в сторону своих солдат, — отдохнуть. Они практически не спали этой ночью.