Алексей Грахов - Смерть курильщика

Выйдя из подъезда, Серега зажмурился - солнце ударило прямо в глаза. Шумели машины, дул теплый легкий ветерок.

Вдруг в воздухе раздались какие-то лающе-каркающие звуки. Ему стало интересно, что за животное их издает, и не опасное ли оно, - на ум почему-то сразу пришел поганый соседский доберман, не любивший гадить будучи на поводке. Немного привыкнув к яркому дневному свету, он осмотрелся вокруг и против ожидания обнаружил человека, который сидел на лавке и громко кашлял. Судя по виду, человеку было не меньше восьмидесяти полных лет. В одной руке он держал палочку, а в другой тихо догорала "Прима". Сам он, по-видимому, тоже уже давно не горел, а только дымился. Прокашлявшись, он поднес плохо гнущуюся руку с папиросой к изборожденному глубокими складками лицу и сладостно, чуть вздрогнув всем телом, затянулся.

По морщинам растеклось блаженство. Грубые черты смягчились. А через секунду густой серо-желтый дым повалил изо всех отверстий на физиономии старого ящера, совершенно ее окутав.

Серега содрогнулся и собрался уже пройти мимо. Но тут дым немного рассеялся, дед широко улыбнулся, и, глядя прямо на него, сказал простуженным, скрипучим голосом:

- Славная нынче погодка!

- Славная, - согласился Серега, немного удивившись, почесал спину и пошел к ларьку.

Ларек был недалеко, на той же стороне улицы, на которой стоял Серегин дом. Хотелось курить. Но и пока он шел, и пока стоял в очереди, яркий образ дымящегося старика преследовал его, отгоняя порочные мысли. Поэтому, когда подошла его очередь, он долго мямлил и не мог точно сказать, чего ему надо, а купив, наконец, три бутылки "Ессентуков", направился домой. Но... непреодолимая сила развернула его ноги, подвигала ими, заставила руку просунуть деньги в засаленное окошечко, а голову - сказать:

- "Честер", две пачки.

Борьба закончилась. Волевое решение упало, смявшись, на асфальт вместе с сорванной с сигарет оберткой. Закуривая на ходу, Серега зашаркал тапочками к подъезду.

Колоритный пенсионер все так же сидел на покосившейся скамейке и щурился на солнце, изредка ерзая ногой. Ботинки старика были перевязаны синей изолентой. Подавленный собственным безволием, Серега остановился, докуривая сигарету. Дым был горьким, Серега смачно плюнул на травку возле бордюра. Дед засмеялся.

- Что, сынок, хороша махорка? Хе-хе...... Да ты не боись! Хочешь садись, поговори со старым. Небось похмелье?

- Да...... А мы что, знакомы?

- А будем. Меня дядей Сашей зовут.

- А меня Сергеем......

Серега никуда не торопился (была суббота), и завязался разговор. Старик оказался веселым и нетипично жизнерадостным человеком. Показывая на свои разваливающиеся ботинки и скрепляющую их изоленту, он сказал:

- Это, сынок, не от скудости, а для предохранения - если молния в голову ударит, так я хоть от земли заизолирован! - и мелко затрясся, довольный своей предусмотрительностью.

Серега тоже засмеялся. Он поделился с дедом минералкой, и в перерывах между затяжками тот пил, причмокивая, а потом, извиняясь, рыгал, и углекислый газ вперемешку с дымом вырывался из его рта, делая его похожим на маленький сморщенный Везувий. Родных у старика, по его словам, не осталось. Единственный сын уехал жить в Питер и уже восемь лет писал раз в год, а то и в два - во время отъезда поссорились, да так и не помирились. Дяде Саше было семьдесят шесть:

- Молодой я еще совсем: три раза по двадцать - это не в счет, а сейчас вот семнадцатый год идет, хе-хе...

- Тогда мне вообще три года, - подсчитал Серега.

- Глядишь, и в штаны наделать можешь нечаянно, - дядя Саша зашелся от хохота. Смех тут же перешел в жестокий кашель, который длился несколько минут. Отдышавшись, он снова с наслаждением затянулся.

- А помереть не боитесь? Прямо здесь, на лавке? - поинтересовался Серега, прикуривая.

- А как же, боюсь. Кто ж не боится? Все боятся... Я хоть, может, и зажился уже, но помирать ох как неохота......

- Так вы б курить бросили, глядишь, не кашляли бы так. Я вот смотрю на вас и тоже, знаете, дымом давлюсь. И бросить хочу.

- Так брось.

- Не могу.

- И я не могу, что ж поделаешь-то.

- А вы пробовали?

- Как же не пробовал, пробовал.... И в войну, и после, и потом, когда старуха заболела. И бросал - пять лет не курил, после войны-то. А померла старуха - упокой, Господи, ее душу, - и с тех пор даже не пытался. А зачем? Кури - не кури, все равно свой срок отмеришь и помрешь, и никто о тебе не вспомнит. Выйдет только потом, что всю жизнь мучился. А может, и не сам помрешь - кто ж наперед знает? Вот так-то, сынок...... А знаешь, что? Я вот тебе сейчас расскажу один случай, из жизни, а ты уж сам думай.

Дядя Саша отхлебнул минералки, пожалел, что градусов нет - "да пить-то я уже и не пью, то есть пью, но уже не так...... Пью, конечно, но понемногу, для здоровья......" - достал из заштопанного выцветшими нитками нагрудного кармана мятую пачку, размял папиросу, высморкался в одну ноздрю, закурил и начал свой рассказ:

- Вот, значит, как раз насчет курения и бросания. У меня, давным-давно, друг один был, однополчанин. Его, кстати, как тебя, Серегой звали. Серега Волков...... Тоже постоянно маялся - курить хотел бросить. Бросал - и опять начинал, опять бросал - и опять начинал. И ругал он себя потом последними словами, но курить же охота, дело-то фронтовое, оно нервное, и не куришь, так начнешь...... На войне-то дело такое - помрешь, может, через час, а может, и раньше, никто наперед не знает. А он, ишь, все пыжился, здоровым помереть хотел. То есть помереть-то, конечно, не хотел, никто не хотел, все хотели домой с руками-ногами вернуться, а хоть и не так - так хоть живым. Не у всех получилось...... Из всего нашего полка только он, да я, да еще двое до сорок пятого дотянули, остальные-то так и остались - всех почти под Курском в одной ямище закопали, а кто еще только в госпитале отмучился......

Дядя Саша задумчиво почесал свой крупнопористый, облупившийся на солнце нос, посмотрел на небо, рассмотрел окурок и продолжил:

- Так вот, бросал Серега, считай, каждую неделю. А пройдет день-другой, глядишь, он опять подойдет, глаза опустит, да скажет: "Дай-ка, Саня, на самокрутку. Может, покурю, противно станет, да и расхочется...". Ну я и давал. Покурит, а потом начинает: "Дурак я, Саня, дурак! Нету у меня силы воли. Веришь, нет, была раньше - а вся кончилась... Знаешь, сколько в этой штуке всякой дряни? Я знаю, я же в медицинский хотел поступать...". Детским врачом он хотел стать, до войны-то. Педиатром. А скоро снова бросал. Да...... А насчет силы воли - знаешь, какой он был? Здоровый сам, как лось, из поморов, он бы нас с тобой сейчас, как котят, одной рукой поднял, а другой бы мог запросто спокойно полчаса похлебку в котелке размешивать. Однажды, под Харьковом, его в обе ноги ранило - так он с километр пластом полз, двух фрицев укокошил, да еще притащил с собой замполита контуженого. Замполит-то помер потом в госпитале, бредил все, про Маркса с Геббельсом что-то бормотал, что оба они, мол, одной масти, да так и помер...... И счастье его - рядом, тут как тут, смершевец околачивался. А Серега на следующий день уже за пулеметом сидел. Врачам только перевязать себя дал. Терпел - представляешь, пот с него катится, как из чайника, - хотя осень уже поздняя, шинелишка, а с него пот - а он улыбается и говорит так спокойно, не покривясь: "Ноги-то пустяк, заживет, мне бы только курить бросить, да вот воля слабовата...". Это у него-то слабовата, понимаешь? Так вот......