Михаил Лайков - Успеть проститься
- Название:Успеть проститься
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:неизвестно
- Год:неизвестен
- ISBN:нет данных
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Михаил Лайков - Успеть проститься краткое содержание
Успеть проститься - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Дед Адама был человек удачливый, у него что задумывалось, то и получалось; отец - бесталанный, находящий отраду больше в вымыслах, чем в жизни; Адам - ученый, знаток иностранных языков. Стена в доме, на которой у деда висели икона и сабля, а у отца мандолина и фотокарточки в рамках, у Адама была занята книжными полками, сушеными бабочками под стеклом, моделями парусников. Книг, особенно словарей - переводных, толковых, энциклопедических - было множество. "От них в доме пахнет старостью", говорила жена Адама, не любившая запаха книжной пыли, но в ноздрях Адама эта пыль благоухала. Детей у них не было.
Утром того рокового дня, в который жизнь Адама переменилась самым неожиданным образом, его разбудили цыгане. Адаму снилось море, никогда не виданное им наяву, снился Шумск, тоже впервые увиденный, - белый город на зеленых холмах, в золотом сиянии; снился их дом-корабль, обвитый виноградом, готовый к отплытию. Блаженную печаль расставания с родиной почувствовал Адам во сне, и тут его разбудил крик:
- Бабо, глина! Бабо, глина!
Это кричали цыгане. Адам их услышал в окно, открытое - лето стояло жаркое, сухое, без комаров - на всю ночь. Цыгане привезли белую глину, которую добывали в заброшенных шахтах, с которой не сравнимы ни мел, ни известка. Мел и известка состоят из сухости, пыльности, а белая глина, словно только что поднятая с морского дна, прохладна на ощупь и свежа; ее можно прикладывать к ранам, ожогам, ее можно есть, у нее свежесть чего-то такого, что хочется попробовать зубами - так в детстве хочется свежести незрелых яблок. В Шумске белой глиной белили стены домов.
У Адама дом был оштукатурен снаружи и тоже требовал ежегодной побелки. Цыгане разбудили Адама, продали ему глину, проехали по всему Верхнему Валу, прокричали, и когда Адам выходил со двора, по улице уже бегали дети, играя:
- Бабо, глина! Бабо, глина!
Один мальчишка, худой, как мокрый цыпленок, с венчиком седых волос округ головы, грыз кусок глины. У Адама сжались зубы от оскомины, самый гнилой из них хрустнул. Адам выплюнул его на ладонь:
- Ты это видел?
- Что? - подбежал мальчишка.
- Зуб, вот что!
- Его надо на чердак кинуть, - посоветовал мальчишка. - И сказать: мышка, мышка, на тебе простой зуб, дай мне золотой.
- Как же, даст она золотой... - ответил Адам, отлично знающий, что чудес на свете не бывает, и пошел дальше своей дорогой, обеспокоенный тем, что некстати сломал зуб; он вышел из дому, чтобы быть в суде, где собирался произнести речь, ему было важно не свистеть, не шепелявить. - Я буду говорить, так сказать, а ливр увэр, с чистого листа, - громко произнес Адам, он пробовал голос. - Я заранее не готовился к сегодняшней речи, я всегда готов защищать истину.
Адам не свистел, не шепелявил. Судиться он шел с удовольствием, так как любил поговорить. Воротник его рубашки стягивал сиреневый галстук-бабочка, под мышкой он держал пестрый солнечный зонтик с рукоятью из фальшивой слоновой кости. Адам не боялся солнца, просто он, сам большой, тяжелый, любил все легкое, летучее: зонтики, бабочек, воздушные шары и змеи, паруса, а также шелковые рубашки, не пристающие к телу. Зонтиком этим он начинал новое увлечение - коллекцию солнечных зонтиков.
В суд Адама вызвала жена, захотевшая развестись с ним. В суде, знал Адам, выясняется истина, но какую именно истину готов был защищать, пока не знал. Он всегда был готов говорить о чем угодно.
По дороге в суд Адам побывал в краеведческом музее - хотел предложить им половецкую бабу, стоявшую у него в садике, служа украшением вроде Венеры, хотя обличьем была слишком не Венера: плоскомордая, брюхатая, кривоногая. Бабу эту нашел где-то в степи дед Адама. Епинохов, директор музея, давно уговаривал Адама продать ее, сегодня он был согласен: "К черту всех баб! К тому же деньги нужны".
Бабу, однако, продать не удалось, у музея не было денег. Епинохов сказал, что Адам слишком долго размышлял и за это время все в мире переменилось.
- Выяснилось, что городу музей не нужен! Мне даже крысиного яду купить не на что. Ну и черт с ним! Все равно гореть нам в синем пламени. Ты это читал? - достал Епинохов газету из кармана. - Из Черного моря скоро вырвется сероводородный газ. Не сгорим, так задохнемся, - закончил он с удовольствием, с каким обычно предвещают катастрофы, грозящие человечеству.
- Я газет не читаю, - сказал Адам. - Лично у меня катастрофическое положение с деньгами. Хочу, пока лето не кончилось, в турне какое-нибудь закатиться, по миру поездить. Мне и сны в последнее время все про дороги снятся. Деньги позарез нужны.
- Деньги нужны, - согласился Епинохов. - Яду купить, за электричество заплатить...
Они разговаривали в музейном зале, рядом с гобеленом, на котором был изображен зверь - собака с крыльями, - а на звере наездник - худой, согбенный старик, глядевший турком: бритая голова, вислые усы, но в польском, со шнурами, кафтане. Адам давно не бывал в музее, забыл, что тут есть, и с любопытством посмотрел на аллегорию.
- Да, это аллегория, - подтвердил Епинохов. - Семнадцатый век, эпоха барокко. Бесценная реликвия... А на вакансию сторожа у города опять денег нет.
- И нитки не выцвели! - удивился Адам. - Ишь, как смотрит... Горделивый старик, - сказал он о старике с гобелена, который на собаке сидел боком к зрителям, но лицом повернутый к ним. Лицо его было сухое, точно обожженное солнцем пустыни.
- Нитки не выцвели, потому что их тогда кипятили в детской моче, объяснил Епинохов. - А изображен здесь, судя по всему, князь Иеремия Славинецкий.
- Тот самый? - спросил Адам. - Знаю, знаю, как же... В детстве и я его клады искал. А что ж этот песик означает? - ткнул он пальцем в собаку с крыльями.
- Осторожнее! - простонал Епинохов. - Как можно! Это же раритет! А он пальцем... "Песик"... Это крылатый хорт! Изображение Семаргла, божества богатства, плодородия, изобилия и огня у древних славян. Фигура Семаргла была в гербе Шумска во времена князя Славинецкого.
- Князь был язычник?
- Нет, он был...
Епинохов собрался рассказывать что-то про князя Славинецкого, но Адам не имел времени слушать его, он торопился в суд.
"Я буду говорить, так сказать, а ливр увэр, с чистого листа..." - этой фразой намеревался Адам начать свою речь в суде. Он готов был говорить долго и пылко, у него было что сказать. Не с женой, все слова которой он знал наперед, и не с судьей-женщиной, какое бы определение та ни вынесла, но вообще с абсурдностью мироустройства он хотел поспорить. "Я старый казак, рыцарь! И вот мне приходится сутяжничать с женщиной. До чего мы дожили! Как можно сводить на суд не сводимое ничем, кроме любви!" О любви, о жизни, о смерти хотелось поговорить Адаму. Речь его осталась непровозглашенной. Первой говорила жена. И Адам был ошарашен, сбит с толку ее словами, он сидел и слушал жену с немигающими от изумления глазами. Он полагал, что знает заранее, что она скажет. Оказалось, не знает. Оказалось, она все помнит! Все, что было между ними... Но помнит совсем не так, как было на самом деле. Ничего не было обидного или умышленного, в чем она видела обиду или умысел против нее. Не то говорил Адам, что слышала жена, не то делалось им, как оно виделось ей! Вдруг Адаму открылось, что все в жизни обстоит еще абсурднее и несводимей, чем он представлял, что, может быть, даже в любви люди остаются совершенно одинокими, глухонемыми друг к другу. "Но была же любовь, была!"
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: