Сергей Дурылин - Колокола

— От кого это у вас? — спросил Коняев, отдавая тетрадку.

— Не интересно, от кого, а важно, чтó. Подумайте. Все, чего добиваются в ваших не-гуттенберговских тетрадках, все здесь отметается, как Антихристово…

— Кем отметается, Анна Осиповна? — сказал Коняев. — Попами!

— Тише говорите, — наклонилась она над ним. — Я с попами не имею никакого дела. Я же лютеранка. Нет, отметается теми, кто могли бы позавидовать… теми, — поправила она себя, — для кого предназначены ваши тетради. Я получила это через одну женщину, ее зовут Тришачиха… Она достала это у одной девушки с фабрики. Ее зовут так же чудно, как вас… Вы — Фауст, а она…

— Фигушка?

— Вот-вот… Отвратительная привычка русских давать глупые прозвища.

— Она ненормальная, — сказал Коняев.

— Человеческая норма — икс, под которой подставляют все, что угодно… Это, — Демертша щелкнула пальцем по тетрадке, — это читают девушки на фабрике…

— Несознательные.

— Одна из них у меня была. Она отлично умеет шить. Я говорила все, что есть в ваших тетрадях. Я уверена: вы бы меня похвалили — я стала на ваше место. И знаете, что она мне ответила на это: «Что уж тут делать, барыня, когда меч и над правыми, и над виноватыми занесен?» — «Какой меч?» — я спросила. «Архангелов, — отвечает, — из Божьей руки». Вот как они воспринимают войну, нищету и все прочее, о чем есть в ваших тетрадках.

Коняев хотел ей что-то ответить, но она, забыв о нем, начала думать вслух:

— Я выросла в России, но русских я не понимаю. Где в другом месте и у кого могли бы еще столкнуться два не-Гуттенберга, несоединимые, как лед и огонь? А тут в одном месте, у одних и тех же людей…

Демертша нагнулась опять к Коняеву:

— Они ведь и ваши тетрадки читали. Они все знают, что там есть. Они не сознательные? Нет, тут что-то другое… Тут русский удел. Вы тянете в одну сторону, они — в другую, те… — Она нахмурилась: лицо ее стало обиженным, с брезгливой усмешкой, — те, кто шлют вас туда, — она указала рукой в окно, а потом на кровать, — а оттуда — сюда, те тянут в третью сторону… И узел только затягивается туже. Несчастная страна!

Она сунула Коняеву тонкую, вялую руку — и вышла.

Через три недели было разрешено перевезти Коняева домой.

Он мог уже, опираясь на палку, немного двигаться по комнате. Рабочие с фабрики приходили его навещать и рассказывали ему свои новости. Фабрика работала во весь мах, но есть недохватки в хлопке, в топливе, в продуктах. Коростелев в Сибири; от Павлова нет известий. Туськин жив и пишет с войны письма, в которых сообщает: «Приеду и налажу производство». Уткин пьет, и назначен к увольнению при первом подходящем случае. Пажитнев бил тайно «маленького Ходунова» за то, что переносит из нижнего этажа в верхний, но тот не жаловался, и дело сошло.

Коняев слушал, задавал вопросы и, когда выслушал про «маленького Ходунова», спросил:

— Небось, лягавых у вас не мало развелось?

— Есть. Бегают, хвост поджав, из нижнего этажа в верхний: лают там на нашего брата потихоньку…

— А вы поосторожней бы, ребята…

— Осторожны и так. Разговаривать, что поважней, в другое место ходим, — объяснял ему Фадеев, крепкий парень в кожаной куртке.

— Куда же в другое?

— На колокольню! — засмеялся Фадеев. — Под звон колоколов.

— Хоть в сто ушей слушай, ничего не услышишь…

Коняев засмеялся.

— А Василий-звонарь не гонит?

— Чего ему гнать? Пришли звонить. Мало ли там народу бывает? Ну, и мы… Мы не долго ведь. Заседаний не открываем. Мы без председателя.

— Отзвонил — и с колокольни долой, — поддержал Фадеева другой парень, с маленькой медной серьгой в левом ухе.

Коняев полюбовался на него: румяный, свежий, точно тес сосновый.

— Ты бы серьгу-то снял, Костя, — заметил ему Коняев. — Ну, что ты с серьгой?

— А это я ее с тех пор, когда в Темьяне топ, повесил, чтобы не забыть. Пьяный был. Не пить чтобы.

— Что ж, не пьешь?

— Пью! — виновато улыбнулся розовый тесовый парень. Все расхохотались.

— Ну, носи на здоровье! — сказал Коняев и обернулся к рабочим. — Так вот, товарищи, поосторожнее. Спешить нам пока некуда. Дело наше не медведь, в лес не уйдет, а и захочет уйти, так поймаем. Коростелеву посылает кто?

— Анка его, Мутовка, посылает, — сказал Фадеев.

— Анка, а вы?

— Нет.

— Надо посылать.

— Туг народ.

Коняев улыбнулся.

— Туг, — растрясти нужно.

Пошлем.

Навещали Коняева и из города.

Пришла Тришачиха, принесла пирог с капустой и спросила с порога:

— Ну, молодец, цела твоя голова на плечах?

— Цела, — весело ответил Коняев.

— А руками владáешь?

— Владаю.

— Ну, три четверти человека в тебе есть: без остального и обойтись можно.

— Все есть.

Засмеялся Коняев.

— А все-таки Бога благодари. Значит, полную цену за тебя можно взять, а я уж хотела было в дешевые товары тебя пустить.

— Он у меня не продажный, — вступилась мать Коняева, Мария Ивановна.

— Продажных-то покупатели делают, — отозвалась Тришачиха.

— Много ль их у тебя?

— Да есть-таки, — лукаво усмехнулся Коняев.

— Мать, помолчи, — сказал Коняев и обернулся к Тришачихе:

— Ты писанные книги даешь читать Демертше?

— Даю. А что? Разве нельзя?

— Чепуха, а не книги. Помолчи-ка ты, весь! Не твоего ума это дело.

— Чьего ж?

— Ум умов есть, милый.

— Где ж он?

— А вот, где! Слушай!..

Давно доносился вечерний звон в комнату.

Коняеву не захотелось спорить. Он спросил про Василия.

— Стареет ведь, стареет. К тебе собирался. Редко он с колокольни сходит. Да вот ты что скажи: батюшковы сапоги шить перестал! Ведь все духовенство ему отдавало шить сапоги, а теперь не берет. «Шил я, говорит, на обутых всю жизнь, теперь, говорит, хочу на разутых пошить!»

— Ловко!

— Не ловко: архиерею отказал. Просил протопоп-то: «Ну, говорит, нам не шей: Бог с тобой, но святителю отказать не можешь!» А тот, Василий-то: «Святитель, говорит, меня понять должен: на босых шить — и в Евангелии указуется». — «Нет, — говорит протопоп, — там этого»… А он стоит на своем: «Есть!» — «Коли есть, покажи, говорит, в каком месте». — «Не в месте, отвечает, — а во всей совокупности!» Махнул рукой на него протопоп: «Ты, говорит, супротивник».

— Ловко!

— Шьет-то он, верно, ловко: вот какие боты мне сшил…

Тришачиха протянула ногу в новых башмаках.

— Так ты, Глебовна, разве в босых? — пошутил Коняев.

— А как же. Я босая. Ничего у меня нет на мне. Все людское, не мое. Босая.

Она пила у Коняевых чай и ушла, шепнув Фавсту на ухо:

— Молилась я за тебя, за безбожника. Ты, как там себя не чéркай, ты в Божий счет вписан.

— Вычеркнула бы ты меня, — шепнул ей Фавст.

— Я не счетовод. Не мое дело! — отшепнула в ответ Тришачиха — и ушла.

На другой день заходил проведать Коняева Василий.