Александр Чаковский - Блокада. Книга 5

– Ну, здравствуй, отец! – преувеличенно бодро сказал Анатолий. – Ты, конечно, еще не завтракал?

С этими словами он освободил сиденье одного из кресел и стал выкладывать на него продукты: сухари, сало, масло, банку сгущенного молока. Анатолий делал это торжественно, все время приговаривая: «Вот… вот… вот!..»

Федор Васильевич закрыл дверцу печки, медленно встал и внимательно наблюдал за ним.

Потом вдруг спросил:

– Толя, значит, тебе не удалось повидать Веру?

Анатолий ждал этого вопроса и даже мысленно прикидывал, что на него ответить, но окончательного решения так и не принял, отвлеченный другими мыслями.

– Нет… почему же? – растерянно ответил он. – Я был у нее.

– Тогда почему ты не оставил ей эти продукты? – снова спросил отец.

– Ах, вот ты о чем! – с чувством внутреннего облегчения протянул Анатолий. – Она свою долю получила. Я ей оставил все, что нужно.

– Столько продуктов! – осуждающе произнес Валицкий, глядя на покрытое свертками и консервными банками сиденье кресла. – Надо было оставить ей все!

– Ты забыл, что у меня есть еще отец! – с проникновенным самодовольством ответил Анатолий.

– Ты уже оставил мне еду вчера. А это надо было…

– Да перестань ты! – с некоторым раздражением прервал его Анатолий. – Я ее обеспечил достаточно. На несколько дней. Остальное она взять отказалась.

– Почему?!

– Ах, господи! По тому же самому! Ей ведь тоже известно, что, кроме нее, у меня есть еще ты!

Некоторое время Валицкий молчал. Потом в тихом раздумье произнес:

– Да… это Вера!.. – И уже бодро, как-то преувеличенно бодро, сказал: – Что ж, Толя, завтракать так завтракать. Сейчас я налью воды в чайник, она там на кухне, в ведре.

Он растерянно затоптался на месте, озираясь кругом, видимо в поисках чайника. Направился к заваленному одеждой креслу, и Анатолию показалось, что отец чуть пошатнулся при этом, будто на мгновение потерял равновесие. Но затем, хоть и шаркающей походкой, добрался до кресла и извлек из вороха одежды чайник.

– Я его сюда прячу, чтобы подольше держалось тепло, – пояснил Федор Васильевич с какой-то виноватой улыбкой. Открыл крышку чайника и воскликнул обрадованно: – О, да он еще наполовину полон, и вода не остыла! Нам хватит!

– Вот и прекрасно, – сказал Анатолий, – сейчас у нас с тобой будет царский пир. Где только все это разложить?..

Не дожидаясь ответа, он стал перекладывать свертки с кресла на письменный стол.

– Осторожнее с бумагами! – предостерег его отец с неожиданной живостью и тревогой.

На этот раз в нем проглянуло что-то от былого Валицкого. Быстро подойдя к столу, он аккуратно сдвинул в сторону стопку бумажных листков.

– Ты работаешь? – удивился Анатолий.

– Какая там работа!.. – уклончиво ответил Федор Васильевич и придавил стопку тяжелым мраморным пресс-папье.

Ел он мало. Больше следил за тем, чтобы ел сын.

Тепло и чувство сытости привели Анатолия в состояние блаженной расслабленности. Он откинулся на спинку кресла, посмотрел пристально на отца, сидевшего по другую сторону письменного стола, и сказал умиротворенно:

– Много ли человеку надо?

Валицкий выдержал паузу и, не поднимая глаз на сына, ответил тихо:

– Человеку надо, Толя, очень много, точнее, очень многое. Унизительно сознавать, что бывают периоды в жизни, когда мозг человеческий, работа мысли зависят от куска черствого хлеба и стакана горячей воды.

Анатолий почувствовал острую жалость к отцу. Он сидел перед ним такой необычный – поникший, небритый, с белой щетиной, проступающей на щеках и подбородке, в солдатской телогрейке с расстегнутым воротом, из-под которого виднелась несвежая нижняя рубашка.

– Слушай, папа, – наклоняясь к нему через стол, с неподдельной нежностью и в то же время с упреком произнес Анатолий, – ну почему ты не эвакуируешься? Туда, к маме? Я не сомневаюсь, что даже сейчас, если бы ты обратился в горком, ну, скажем, к Жданову или Васнецову, тебе наверняка дали бы место в самолете.

– Я… в горком? – переспросил Федор Васильевич и поднял голову.

– А что тут такого?! – воскликнул Анатолий. – В данном случае ничего не значит, что ты беспартийный. Я уверен, Жданову известно твое имя. А уж Васнецову – тем более. Это секретарь горкома – Конечно, я тебя знаю, – продолжал он, предугадывая ответ отца, – скажешь, что незнаком с ними лично, а к незнакомым людям обращаться не привык. Но сейчас это пустые условности.

– Нет, – снова опуская голову, возразил Валицкий, – я хотел сказать совсем другое… – И умолк как-то внезапно, точно потеряв ход своей мысли, точно забыл, что именно хотел сказать. Но потом тряхнул головой, как бы сбрасывая какой-то груз, и, глядя прямо в глаза Анатолия, спросил: – Ну, а как ты, Толя? Ведь мы вчера даже не успели толком поговорить. Где именно ты служишь?

– Я же тебе рассказывал, ты просто забыл! Служу в отдельной воинской части. Занимаемся строительством укреплений. – И многозначительно добавил: – На переднем крае.

– Как там, у Синявина, ты не знаешь? – задал новый вопрос Федор Васильевич, хотя ему уже давно было ясно, что операция по прорыву блокады, о которой с таким энтузиазмом, с такой уверенностью говорила тогда, в октябре. Вера, не достигла цели.

– Синявино? – переспросил Анатолий. – А почему тебя интересует это Синявино? Мы воюем в другом месте.

– Я слышал, что именно там, на каком-то Невском плацдарме, шли ожесточенные бои, – объяснил Валицкий.

«Опять этот проклятый Невский плацдарм! – с досадой подумал Анатолий. – Прямо какой-то злой рок! Все, ну решительно все, и отец в том числе, готовы принести меня в жертву. Все напоминают, что именно там мое место…»

Стараясь подавить это горькое чувство, он ответил с деланной усмешкой:

– Ожесточенных боев, отец, и на нашем участке хватает. Только почему сам ты задаешь мне вопросы, а на мой вопрос не отвечаешь? Ответь же, сделай милость, зачем ты мучаешься здесь, в Ленинграде?

Валицкий отвел глаза в сторону и ответил не сразу:

– Разве я один, Толя? Ведь сотни тысяч людей в таком же положении. Разве ты сам не рискуешь жизнью?

– Я – другое дело! – опять с заметным оттенком самодовольства сказал Анатолий. – Я молод, и мне положено воевать. Но ты?! Послушай, папа, – продолжал он, стараясь говорить как можно убедительнее, – ведь ты всегда был рационалистом, не терпел сантиментов. Так давай и сейчас рассуждать с позиции здравого смысла: зачем ты поступаешь так? Зачем в твоем возрасте пошел в ополчение? Почему не уехал с мамой?

– С позиции здравого смысла?.. – неуверенно произнес Валицкий, взглянув на сына. – Нет, Толя, не могу.

– Вот видишь! – торжествовал Анатолий. – Не можешь ответить сам. Да и никто на твоем месте не смог бы. Потому что оставаться тебе было бессмысленно.