Александр Малышкин - Круг. Альманах артели писателей

— Herr scholast, — отвечал бургомистр, — я вполне согласен с истиной, только что высказанной вами. И тем более, что сам я именуюсь в грамотах города «Magister civium». Впрочем, позвольте также узнать, что именно подразумеваете вы под чем-то действительно странным, случившемся действительно на ваших глазах?…

Так, говоря, они дошли до дома бургомистра и лишь подходя к своему дому бургомистр узнал о проступке сторожа Фрунсберга из Шмалькальдена. И он вернулся и отправился в магистрат, а к вечеру сторожа повесили, потому что часы не останавливались со времени короля Карла и король Карл завел их своими руками.

— Гомункулюс, — говорил Швериндох, поздней ночью ложась в постель в доме бургомистра, — Гомункулюс, ты слышишь меня, Гомункулюс. Я принят в доме бургомистра, я — учитель его сына, но минет год и я должен буду вернуться в Вюртемберг с пустыми руками. Я говорю тебе, а ты не слышишь.

Он с горечью смотрел на колбу, а в ней по-прежнему плавал голенький человечек и во всех членах его тела видна была полная беззаботность.

— Схоласт, — промолвила медная статуя воина, что стояла в углу комнаты, отведенной схоласту, — каждую секунду я ощущаю шлемом, как мимо меня протекает время и пройдет еще 600 лет, прежде чем ты оживишь своего Гомункулюса.

— Рыцарь, — отвечал ночной колпак, с горделивым видом сидевший на голове Швериндоха — опустите забрало и крепче сожмите губы. Я говорю: нет ничего проще, как оживить Гомункулюса.

— Я сплю, — сказал Швериндох, — я боюсь, что мне это только снится.

— Ночь еще только что началась, — отвечал рыцарь, — расскажите мне, что думаете вы об этом.

— Ночь приходит к концу, — сказал колпак, — еще не время оживить Гомункулюса. Четыре странника еще не прошли предназначенного им пути.

— Освальд Швериндох, баккалавр, magister scholarium — ты спишь? — И он ответил сам себе: — Я сплю, но вижу странные сны похожие на правду.

— Вижу лишь одного странника, — ответствовал рыцарь, — и не знаю, спит он, или бодрствует. Ночь еще только что началась, расскажите мне о том, как оживить Гомункулюса.

— Ночь приходит к концу, — повторил колпак, — но чтобы оживить Гомункулюса, стоит лишь подыскать для него подходящую по размеру душу.

— Это надо запомнить, — сказал Швериндох, натягивая одеяло до подбородка, — это мне нужно запомнить.

И он уснул окончательно.

Бургомистра города Кельна звали Иоганн Шварценберг и он имел сына Ансельма, школьника. На утро Швериндох дал первый урок своему ученику.

— Sub virga degere, — сказал он, усаживаясь в кресло и кладя подле себе огромную розгу, — sub virga — magistiri constitutum essue.

Ансельм выкатил глаза и поглядел на него со страхом.

— Так, так, — сказал бургомистр, — точно, Herr Швериндох, вы говорите святые истины.

— Ансельм, — продолжал учитель, — вот книга, которую ты будешь читать вместе со мной.

Ансельм издал звук весьма неопределенный и во всяком случае не вполне одобрительный.

— Первое, что ты должен будешь изучить, — продолжал схоласт, — это наука грамматики. Septemplex sapientia заключает в себе семь наук и на первом месте — грамматика.

— Точно — повторил бургомистр, с удовольствием поднимая палец, — на первом месте — грамматика.

Gram. loquitur; dia. Vera docet; ih verba colorat.

Mus. canit; ar. numerat; geo ponderat; as colit astra.

Пропел Швериндох.

— Grammatica loquitur, — повторил он, — грамматика читает.

Ансельм снова издал довольно гулкий звук, на этот раз неясный по месту своего происхождения.

— Точно — сказал бургомистр, и с одобреньем посмотрел на Ансельма, — точно, Ансельм, повтори ка.

— Способный мальчик, — вскричал Швериндох, — у него удивительная память.

Ансельм повторял теми же звуками и так они занимались много дней.

Однажды ночью схоласт сел на постели и принялся укорять себя.

— День проходит за днем, скоро уж минет положенный срок, а ты не достиг еще намеченной цели. К чему ведет тебя пребыванье в доме бургомистра? Если память не изменила тебе, то ты должен похитить для Гомункулюса небольшую, но добротную душу. Но у кого же тебе похитить эту душу, схоласт?

Он сидел на кровати и чесал голову в недоумении.

— У бургомистра, — сказал колпак шопотом, — я отлично знаю все качества характера бургомистра Шварценберга. Он в меру чувствителен и в меру благороден.

— Я полагаю, — продолжал схоласт думать вслух — что лучше всего похитить душу у бургомистра. Я его знаю. Он обладает чувствительной и благородной душой. Но как это сделать? Какие меры принять для этого, схоласт?

— Я думаю, щипцами для сахара, — сказал колпак, — щипцами для сахара, бургомистр спит с полуоткрытым ртом.

— Эта мысль делает честь твоей сообразительности, схоласт. Щипцами для сахара, поздней ночью.

— Ты присваиваешь себе мои мысли, — сказал колпак, огорчившись.

Но схоласт повернулся на другой бок и уснул.

Дом бургомистра был очень велик и имел предлинные коридоры. В начале каждого коридора горела свеча и всего в доме бургомистра каждую ночь горело 17 свечей.

Схоласт зажег восемнадцатую, оделся и отправился по коридору от комнаты, ему отведенной, до лестницы, над которой помещалась комната бургомистра.

— Gloria tibi, Domine — сказал Швериндох, когда добрался до этой лестницы, — самая трудная часть пути пройдена.

В одной руке он держал свечу, а в другой большие щипцы для сахара. И в кармане имел еще свечу и еще щипцы, поменьше.

— Не торопись, схоласт, — говорил он, поднимаясь по лестнице и, от дуновенья, в его руках колебалось пламя свечи. Он поднялся и уже собирался проскользнуть в комнату бургомистра, как вдруг на повороте он встретился с Анной-Марией, молоденькой служанкой в доме. Она, увидев учителя в таком странном виде, со свечой и со щипцами в руках, очень удивилась, но сказала со скромностью:

— Добрый вечер, Herr Швериндох.

— Добрый вечер, — Анна-Мария, отвечал смущенный схоласт.

Так они стояли молча, покамест кто-то не затушил свечу. И схоласт, хоть и не вернулся до утра в свою комнату, однако же не дошел в эту ночь до комнаты бургомистра.

Но в следующую ночь он снова собрался итти и снова зажег свечу и взял с собою щипцы для сахару и другие щипцы поменьше и повторяя в уме молитвы, он добрался до комнаты бургомистра.

Маленькая лампочка горела над кроватью бургомистра и он спал, полуоткрыв рот и вытянув вперед губы.

— Sanctum et terribile nomen ejus, — прошептал схоласт, — initum sapientia timor domini.

Колпак плясал на его голове, потому что голова тряслась неудержимо. Но он плясал от радости.

— Памятуя гостеприимство, — прошептал он на ухо Швериндоху, — вы не должны бы были, разумеется, этого совершать. Но Гомункулюс оживет, а пути судьбы неведомы нам совершенно.

— Nisi dominus custodierat civitatem, — шептал схоласт, наклоняя свечу и пытаясь осветить бургомистра, — frusta vigilat, qui custoditeam.