Александр Малышкин - Круг. Альманах артели писателей

И он склонялся на шею своего осла в великой печали. Так он доехал до площади, слез с осла, привязал его к фонарю и уселся на крыльцо дома в глубокой задумчивости.

— Траузенбах — золотых дел мастер, — сказал над ним чей-то голос. Он поднял голову. — Никого не было вокруг.

— Траузенбах, Траузенбах, золотых дел мастер, — настойчиво повторил голос, и тогда он догадался, что это он сам в задумчивости произносил эти слова.

— И точно, — сказал он раздумчиво, — в городе Ульме проживает Траузенбах.

— Осел поднял морду.

— Золотых дел мастер! — вскричал шарлатан и снова задумался. Потом весело вскочил, сел на осла и поехал дальше по Ульмским улицам.

— Шут, — сказал ему пожилой бюргер, когда он остановился у небольшого домика, с твердым намерением найти в нем Траузенбаха, — шут, ты знаешь, что по закону вольного Ульма в городе может быть только один шут, и что всех прочих повесят на его воротах.

— Я кнехт, — с гордостью сказал Гансвурст, — я не шут. Я кнехт золотых дел мастера Траузенбаха.

— Ты — кнехт Траузенбаха, — с изумлением переспросил бюргер, — я очень хорошо знаю каждого из кнехтов Траузенбаха и могу поклясться, что не встречал тебя среди них.

— Пустое, — отвечал шарлатан, — пустое. И он поворотил осла.

— Подожди, — крикнул бюргер, — там ты не найдешь дома Траузенбаха, а что ты чужестранец, я вижу по твоему ослу. Зайди-ка в этот дом, не найдешь ли ты там того, кого ищешь?

Когда же шарлатан в'ехал в ворота и слез с осла, бюргер позвал дочку и спросил у нее:

— Дочка, видела ли ты когда-нибудь этого человека среди моих кнехтов?

Девушка близко подошла к шарлатану.

— Мейстер, — сказал он, оборотясь к бюргеру, — простите мне, что я, только надеясь стать вашим кнехтом, уже назвал себя этим почетным именем.

— Хорошо, хорошо, — отвечал мейстер, — заходи, заходи в дом.

Шарлатан вошел в дом.

На утро мейстер обратился к нему с такими словами: — ты хочешь быть моим кнехтом, а у кого ты работал до сих пор.

— У Агриппы, — отвечал шарлатан, — у философа Кунца и у Никласгаузенского проповедника.

— Как? — удивился мейстер, — я не знаю этих имен!

— Это были славные мастера, — промолвил Гансвурст, — они научили меня многому в нашем благородном мастерстве.

— Наше ремесло воистину благородно, — отвечал мейстер, а наш цех — это самый богатый цех в городе Ульме. Ты же славный парень, чужестранец, и ты будешь у меня первым кнехтом.

Так Гансвурст стал кнехтом у золотых дел мастера.

Он работал три или четыре дня, а потом явился к мейстеру и сказал:

— Мейстер я сыт и мой осел тоже сыт.

— Очень рад за вас обоих, — отвечал мейстер.

— Однако, — продолжал шарлатан, — чтобы стать мастером, нужно работать 9 лет кнехтом.

— Так, — отвечал Траузенбах, — 8 лет или 9 лет по соглашению.

— По соглашению, — сказал шарлатан, — или 5 лет или 4 года.

— Точно, — отвечал мейстер, — если одарить своего мейстера, то и меньше 8 лет.

— По соглашению — или два года, или даже один год, по соглашению, мейстер.

— Точно, — повторил Траузенбах, — все зависит от того, как одарить своего мейстера.

Потом они помолчали немного.

«Кнехту не дают золота для работы, — думал шарлатан, — а если он сделает меня подмастерьем, то я утащу золото и накормлю им своего осла».

Он теребил свой клок в раздумьи и тяжком молчании.

— Имеешь ты чем одарить? — спросил Траузенбах.

— Имею, — отвечал Гансвурст, — мы можем заверить обязательство в магистрате.

И они заверили обязательство в магистрате на 50 талеров. Он сделался подмастерьем, а чтобы стать мастером, должен был выполнить образцовую работу.

На другой день мейстер передал ему золото в своей мастерской.

— Ты сделаешь кольцо, — сказал он, — кольцо, а на нем герб свободного города Ульма: два орла, а между ними знамя, а на знамени — Stadt ohne FreihIit, Leib ohne Leben.

— Хорошо — отвечал шарлатан — я сделаю это, нибудь я странник Гансвурст.

На другой день с утра он отправился к своему ослу.

— Философ Кунц, — сказал он, — я придумал знатный способ вернуть себе власть синей, белой, красной, голубой и зеленой магии. Я размельчил золото в тончайший порошок — и ты с'ешь его с хлебом, а в помете твоем я найду это золото.

Осел глядел на него жалобными глазами. А он смешал мякиш хлеба с золотым порошком и заставил своего философа с'есть эту смесь. И осел с'ел.

— Мейстер, — сказал Гансвурст, возвращаясь к Траузенбаху — к вечеру я отдам вам ваши 50 талеров и потом я подарю вам еще 50 талеров и ваших кнехтов я одарю, как граф, или как купец, который может купит целый Ульм.

— В добрый час, отвечал мейстер и поглядел на него очень внимательно.

А Гансвурст затанцовал на месте и снова отправился к своему ослу.

— Ну философ, ну дорогой осел, как ты поживаешь, ты перевариваешь его, а? Ты его перевариваешь, любезный друг?

Он прикладывал ухо к животу осла и слушал, как тот переваривал. Но когда он пришел к вечеру, то нашел простой ослиный помет и в нем не было золота и драгоценных камней.

И тогда, горько плача, он оседлал осла и ночью бежал из города Ульма, оставив там мейстера Траузенбаха и своих кукол и все свои разбитые надежды.

Мейстер Траузенбах ругался день и ночь и снова день, куклы лежали спокойно в углу мастерской, а разбитые надежды побежали вслед за своим хозяином.

Дорога уходила под ногами осла, а он пофыркивал, поплевывал и задирал морду в голубое небо.

— Теперь я одинок, — говорил шарлатан, — я потерял даже моего Пикельгеринга:

Мимо него проходили поля и леса и снова поля и бесплодные земли.

— Куда я еду? — говорил он с печалью, — куда лежит путь мой, в какие земли?

Дымок вился за его головою, прохожие чаще попадались по дороге и оставались позади его.

— В город Кельн, — отвечали придорожные камни, — в город Кельн.

И после трех дней пути он прибыл в город Кельн.

Фонари погасли, потому что уже наступило утро, солнце встало над шпилем ратуши, а луна, бледная и печальная, спряталась за башнями церкви св. Цецилии.

Потом она побледнела еще больше, но Гансвурст в туманном свете был еще бледнее и печальнее.

— День встает, — сказал он, — день встает и ночь окончилась. А я — шарлатан и странник Гансвурст не имею чем прокормить себя и своего осла.

Осел услышал своего хозяина и закачал ушами.

Так они пробирались по Кельнским улицам, но на площади Гансвурст слез с осла и, припав к нему на грудь, стал рыдать столь громким голосом, что почтенная старушка фрау Гегебенфлакс даже подумала, что шведский король снова собирается на Пруссию с неисчислимым войском, а бородатый император потонувший в реке по несчастной случайности, встал уже из гроба, чтобы предотвратить грозные беды, что надвигаются на его милое отечество.