Сергей Панасян - Рос орешник...

Ефим пошерудил палкой остывшие угли. Ишь, раз-воспоминался, старый дурак. Никогда с ним такого и не было. Это все из-за Гришкиных россказней. А лошади сегодня спокойно гуляют. Нынче табун моложавый, красивые есть жеребчики. Но больше всего Ефиму по душе старый мерин с густой гривой. Уж хорош да могуч — любо-дорого посмотреть, не то что эти прыгалки долгоногие. Кабы только его не списали на будущий год, у бригадира на это ума хватит. Еще весной говорил: «Этого Царевича пора на мясо». Ишь, на мясо! Царевича ему на мясо! Чего захотел! Пусть свою Красулю режет. А то накось — Царевича ему подавай! Ефим широко зевнул и стал натягивать фуфайку на озябшие плечи. Ефим и сам толком не понимал, почему ему этот мерин по душе. А может быть, и понял бы, если б задумался. А это он делал редко. Хотя Ефим всегда молчал и думал о чем-то, но мысли его были просты и деловиты. И где это досок взять, чтобы ограду починить? Придется с лесопилки везти. И что за ограда, чинишь, чинишь, никакого проку. А ограда у Ефима была большая да хорошая. И протекала она всего в одном месте. И то чуть-чуть. И чинил он ее в последний раз лет пять назад. И был Ефим мужик деловитый да покладистый. В избе да возле дома у него всегда порядочек, и дрова в поленницах сложены всегда аккуратно, полешко к полешку. И все-то Ефим-то знал. Где какие грибы растут, где какой лес оврагом да речкой пересечен, и где какая тропиночка в лесу, и когда хлеб хороший родится, и будут ли в этом году ягоды, и в каком месте рысь живет, и много-много всяких разностей знал Ефим доподлинно и точно, как никто другой в деревне. И никогда Ефим ничего не боялся, и все-то он мог объяснить. И какая птица кричит, и почему кричит, и отчего гнилушки светятся, и кто траву на лугу помял. И никогда Ефим ничему не удивлялся. Ну сова мертвая под окном. Полетела вечером на свет, стукнулась о наличники, билась, билась, холодно ей стало, ночью морозило под сорок, вот и конец ей. Чему удивляться — всем будет конец. Только одному так, а другому этак, только одному сегодня, а другому завтра. И с ним соглашались.

Ефим прикрыл овчиной разметавшиеся Колькины ноги. Спит пацан, а дела нет, что комары ноги кусают. Веснушек-то на носу столько, как у матери. Надо бы еще хворосту насобирать. Ефим встал и оглянулся.

Луга заволокло густым туманом. Еще не рассеялся ночной мрак, а только светлел и сквозился тонко и прозрачно. На отаве седела роса. Тонко и призывно заржала кобыла. Чего это она так? Неужели волка чует? Пойти выгнать, что ли, из ивняка? Ишь, заржали окаянные. Ефим поднял длинную вичу, ободранную и гладкую, с листочками на самом конце; сбивая сапогами росу, пошел по белому туману туда, где должен быть ивняк. Обогнул низинку, приблизился к темным кустам. Лошади заржали и кинулись в сторону, хрупая копытами. Ефим видел, как проплыли в густом тумане их гибкие спины и исчезли. Ишь, так и лезут в лес! Надо будет обежать их и шугануть на середку луга. Бестолошные эдакие! Ефим торопливо побежал, спотыкаясь о кочки. Ну и туман, хоть ладонями черпай! Побегаешь тут, ноги-то не лошажьи. Царевич возле костра пасется, а эти бегают, анафемы. Ефим остановился. Где хоть они? В тишине ночи тонко посвистывала птица. Должно быть, лес рядом. Неужто так быстро до лесу добежал? В тумане близко заржало, запереступало. Ефим зычно крикнул и хлестнул вичей. Процокали копыта, лошади, видно, сгрудились, а потом метнулись в сторону. Опять не туда! Ефим заторопился и побежал за ними, ругаясь. На этот раз бежать пришлось долго. Испугались окаянные. А туман какой беспросветный да вязкий, как трава под ногами путается. И не видел вроде такого ни разу! Надо же! За спиной послышалось ржание. «Это как они за спиной очутились? Я сейчас их!» — Ефим двинулся навстречу. Из тумана выплыли несколько лошадей. Он смутно угадывал их трепещущие прядистые гривы.

— По-ошли-и! Н-но-о! — и размашисто хлестнул по туману.

Тонконогий жеребеночек рванулся прямиком на Ефима, чуть не задел мордой о его плечо. Мелькнул черный горячий глаз, в лицо пахнуло чем-то жарким, лошадиным. Но тут же рыжий растаял в тумане, и весь табун с топотом ринулся назад.

Как их носит! И он двинулся следом за ними. Туман становился тяжелым, сырела и крупнела роса. Зябли ноги. Ефим почувствовал усталость. Он прошел еще немного и остановился. Перед ним в зыбком белом мареве стояли кучей лошади и переступали копытами. Смотри-ка, дожидаются!

— А ну пошли! Н-но-о!

Но табуну как будто совсем не хотелось идти вперед, и лошади рванулись назад.

— Вы что, из ума выжили? А?! — горячился Ефим. — Я вам покажу кузькину мать! А ну пошли-и! Живо!

Он гнал и хлестал исчезающие в тумане спины. Натыкался на их трепещущие жаром морды, стегал их по гривам, ругался, кричал. А лошади не хотели бежать, мотали мордами, даже вставали на дыбы, ржали и кидались в туман, как в воду, чтобы вынырнуть с другой стороны.

Ефим совсем умаялся. Чертово отродье! И чего с ними делается? Что им надо? Ефим расстегнул фуфайку. Спина вспотела и была горячей. Волосы под фуражкой были сырые. Ефим длинно выругался и сплюнул. Достал папиросы, закурил. Лошадей было не видно, но они топтались где-то рядом. Лучше подождать немного, когда совсем рассветет да порассеется. Все луга, наверно, избегали. Что это хоть за кусты? Вереск, что ли? Если вереск, то лес близко, а может, и луга это.

— А ну пошла отсюда! Н-но-о!

Как заржала! Словно душу ее кровно обидели! И чего ей не понравилось? Ну ладно, пускай здесь поедят, трава вроде ничего. Ефим сбил сапогом росу с травы. А пока самому и отдохнуть чуток можно, уж только сыро очень. Хорошо, что хоть фуфайка есть. Ефим прилег. Потихоньку бессонная ночь и беготня по сырому лугу сморили его, и он задремал.

Очнулся Ефим от холода. Одежда и фуфайка были сыры. Так и простыть можно. Встал, огляделся. Место было незнакомое.

— Ни черта себе! — Ефим присвистнул. — Это как меня сюда занесло? — И тут он искренне удивился, как в детстве, когда первый раз увидел фокус с гривенником.

Было светло. Ранние лучи солнца играли росой. Тумана словно и не было. Лошадей тоже. Даже следов не видать.

— Все исчезло, — сказал Ефим вслух и снова удивился.

Нежно и тягуче пела птица. И радость плыла по лесу молодая и зеленая. Захотелось расправить плечи, вздохнуть всей грудью без забот. Ефим тихо зажмурил глаза. Это что такое? Это что? И вдруг он испугался. «Может, это перед смертью так? Может, умру я скоро?» Взглянул на свои старые руки, пальцы дрожали. Совсем старик. И стало Ефиму страшно, как давно-давно не было, словно он маленький и в первый раз заблудился ночью в лесу. Что это? Наверно, неспроста, никогда он не блудился. И лес весь знает, и дороги все знает, и, как шел, помнит. А в какую сторону сейчас идти? В какую сторону? Понятия не имеет. Экая жизнь! И странно и грустно, но страшно почему? А солнце яркое, золотое, трава свежая…