Сергей Панасян - Рос орешник...

Подошел Мишка:

— Она пришла?

— Видимо, — ответил я, — но еще светло.

— Нас сегодня опередили… Мы не первые, — сказал Мишка, протягивая старый веник.

На улице стоял горький дым осени.

Мы молча начали шаркать вдоль забора вениками, сметая желтые листья с тротуара, опавшие за последние дни. Затем граблями под деревьями сгребали их в кучки и молча снашивали это красно-золотое богатство в кювет, в большую кучу. Подожгли сухие листочки. Они легко вспыхнули молодым пламенем. Засыпали огонь другими листьями. Костер начал тлеть, густо задымил. Дым низко стелился над улицей, катился сизыми клубами, расползался лениво между деревьями и медленно поднимался кверху.

— Пора? — нетерпеливо спросил Мишка.

— Пусть еще стемнеет.

— Да уж совсем ночь. Ну?

Я поднялся с земли.

— Ну ладно, может, еще посидим? — вдруг спросил Мишка.

Я ничего не ответил. Говорить не хотелось. Мы перепрыгнули через кювет, перебежали через мостовую, еще прыжок через кювет — и мы на углу квартала. Затем, убедившись, что поблизости никого нет, медленно-медленно прошли мимо дома. Ставни последнего окна закрыты. Редкий штакетник отделял нас от небольшого огорода. Два окна, выходящие во двор, тоже закрыты. (Значит, дома?) Не сговариваясь, перелезли через забор. Мягкая земля веяла холодом и сыростью. Тихо. По стволам сгорбленных вишен вилась виноградная лоза. С веток свисали кисти винограда. Я сорвал гроздь. Пряный, приятный вкус. «Изабелла». Прислушались и, пригнувшись, прошли в глубь огорода, в тень сарая. Мишка взволновался:

— Слышишь?

— Что? — не понял я.

— Да слушай же!..

Мимо, за штакетником, промелькнул велосипедист. Свет от уличных столбов слабо проникал в огород сквозь густые ветки вишен и слив.

— Разговаривают… Мужской голос…

Я по-прежнему ничего не слышал.

Мы вышли из тени сарая, приникли к окну. Я приставил ухо к холодному дереву ставни.

— Радио, — догадался Мишка.

Он подкатил от поленницы тяжелый чурбан, и мы вдвоем встали на него. Но в темной кухне ничего не было видно. Перетащили чурбан ко второму окну, из щели ставен которого пробивались узкие полосы света.

В комнате, кроме верхнего света, горела настольная лампа. Рядом на тумбочке — бархатный альбом для фотографий. Неожиданно из темноты кухни с чайником выплыла старушка. Обыкновенная. И вся седая. Сухонькая, аккуратная… Она улыбнулась нам и что-то сказала. Мы мигом присели. Мишка моментально оттащил чурбан к поленнице, и мы притаились в спасительной тени, готовые в одну секунду перемахнуть в соседний огород.

— Она увидела нас?

— Но как? Не может быть…

— Лишь бы не узнала, как потом докажешь, для чего мы здесь.

Постояли, прислушиваясь к вечерним звукам. И напряженно ждали, что сейчас выйдет она. Но в огороде было очень тихо. С улицы тянуло горьким дымом. Водяная луна вот-вот должна лопнуть от тяжести и разлить лунный свет по низкому небу.

— Да не может быть, чтобы она нас усекла, — уверенно сказал Мишка. — Но почему улыбалась? И что-то сказала, а в комнате никого нет… Вот видишь, а ты говорил, что не надо. Тут что-то не то…

— Полезли назад…

Но меня уже самого тянуло к окну. Глаза привыкли к темноте, мы быстренько принесли чурбан, установили на прежнее место.

Старушка сидела, подперев рукою щеку, губы ее… шевелились. Она, бесспорно, произносила какие-то слова. Мы напрягли слух, но говорила она негромко, и до нас долетали лишь отдельные звуки, которые еще сильнее будили любопытство. Мы переглянулись. Мишка прошептал:

— Я тоже иногда сам с собой разговариваю.

— А почему она в одно место смотрит? По-моему, на стену.

— Точно… Она со стеной разговаривает. Не видно, что там?

— Икона? В бога верит?

— Чепуха… А ты… крещеный?

— Да.

— А я нет. А почему крещеный?

— На всякий случай. Да тише ты!

И вдруг мы явственно услышали: «Чай будем пить…» Она достала розовые чашки. Две. Поставила на стол.

— Смотри, смотри, — горячо зашептал Мишка в самое ухо. — И у нас такие куплены. Ленинградского фарфорового завода… Для подарка Лидке.

Старушка налила чай. Не спеша начала пить вприкуску с сахаром. Я, пожалуй, не удивился бы, если бы и вторая чашка поднялась в воздух. Мы с Мишкой уставились почему-то именно на эту чашку. Но она стояла на блюдечке, не шелохнувшись. Медленно выпив чай, старушка подошла к окну. Улыбнулась, почти глядя на нас, и что-то вновь сказала. Я понял, что мы зря испугались в первый раз, смотрела она не на нас, а на стену. Глаза ее были очень добрые. Они плакали без слез. Больше я ни у кого никогда не видел таких глаз…

Самолет неподвижно висел в светло-голубом небе, и лишь облака под нами свидетельствовали, что я лечу домой, в небольшой городок на юге Кубани. Моя соседка смотрела в круглое, с лицо, окошко и непрерывно болтала:

— Пропасть какая воздуха! Я так боюсь воздушных ям, словно сердце ледяной рукой вынимает.

Из-под короткой юбки вызывающе видны колени. Я подумал, что кожа у нее, должно быть, гладкая и прохладная, и покосился на девушку:

— В гости летите или домой?

— К бабушке. Вернее, к младшей сестре моей бабушки. Это которой я внучатая племянница и, главное, единственная наследница. Так что я и ее родной бабушкой считаю. Я ж не бывала у нее никогда, хотя давненько обещала. Это, должно быть, любопытное местечко с мягким и теплым климатом, бабушка писала, — и девушка почему-то радостно глянула на меня золотистыми глазами.

«Хорошенькая», — лениво подумал я, рассматривая чистый лоб и вьющиеся русые пряди. Спросил:

— Кто она? Где живет? Может, я знаю ее случайно. В нашем городке многие знают друг друга.

— О! Это очень хороший человек. Она блокаду в Ленинграде пережила с нашей семьей вместе. Ее муж в первые же дни ушел на фронт и погиб, но ждет она его до сих пор. Любит сильно. Мама рассказывала, как они жили. Голодно, холодно. Карточки. Хоронили даже во дворе. А один раз, когда окопы копали, мужчину замерзшего нашли с хлебом в руках. Обрадовались, хлеб в кипятке сварили, а труп уж потом закопали… В общем, много чего рассказывала мама! А бабушка всю жизнь мужа ждала и сейчас ждет. Мать наказывала, чтобы я с ней об этом не говорила. Моя мама, тоже чудная, она верит, что бабушка дождется. И все про настоящую любовь говорит. Про любовь, у которой нет конца. Чудная моя мама! У самой-то муженек к другой сбежал. Мой драгоценнейший папаня. Пару раз заявлялся посмотреть на меня — на свое чадо. Модный чувак, — девушка вздохнула и виновато улыбнулась, положила на колени тонкую руку.

Она болтала что-то еще об институте, о Ленинграде, хорошо знакомом и мне, о недавней поездке в Чехословакию, в свою очередь, выведав у меня, что я работаю начальником радиостанции, а сейчас лечу домой. На некоторое время я даже забыл все мои неприятности и рассказал несколько любопытных случаев, происшедших за время последней экспедиции. Да и сам я вспомнил о любимой работе, о предстоящей очередной разлуке с Большой землей на пять месяцев. Затем, расхваставшись, раскрыл «дипломат» и вытащил солидную пачку наших и иностранных дипломов за любительские радиосвязи на коротковолновых диапазонах.