Григорий Коновалов - Благодарение. Предел

По-страннически, с посохом бродил он весь день в лугах, по берегам заливов, отдыхая под ветлами, ронявшими с листьев избыток живой влаги.

Возвращался в дом сестры вместе с отарой Ивана Сынкова. Засунул посох под застреху, вымыл ноги в каменном корыте, выпил кружку цветочно-травяного настоя, поел сухарей и прилег в мазанке на старую деревянную кровать головой к маленькому незастекленному окошку.

Голоса Алены и Филиппа, спокойные, неторопливые шаги их, прошедшая под двору с ведром молока Ольга, пришедший в гости к своей невесте Насте Сережа Пегов не нарушили вечерней молчаливой беседы с Максом Борном — накануне прочитал его книгу. Борн умер, осталась его квантовая физика, грустные размышления о судьбах человечества.

Из-за своего развитого мозга человек убежден в собственном превосходстве над всеми другими животными. Стабильность и жизнь несовместимы. Жизнь прекрасна, но и опасна тем, что может иметь счастливый и плохой конец. Мышление людей может пойти по таким каналам, которые ведут к катастрофе и варварству. Животные инстинкты перемешаны с интеллектуальной мощью.

А может быть, потому кажется катастрофой завтрашний день, что условия жизни на протяжении одного поколения меняются столь значительно?

Горькая усталость эта напоминала настроение Терентия, только брат еще хотел жить почти с первобытной жаждой. Выделывает кожи, шьет сбрую для совхоза, потому что новая жизнь, на которую он по давним обидам все еще временами косится, поддерживает в нем удаль, далеко не стариковскую. Печаль ученого, умершего в Англии, тревожна, заботы степняков возникли независимо друг от друга — время рассеяло семена по всей земле, и взошли новые злаки. Не Елисею и даже не его сыну Мефодию унять возникающее время от времени в сердцах людей смятение.

Страшный и банальный конец человечеству не придет — есть новое общество, достаточно сильное, чтоб считались с ним. Да и род человеческий не настолько беден мудростью, не так глух к предстоящему зову самосохранения, чтобы самоуничтожиться.

Проще всего было отвергнуть предостережения Макса Борна, объявив его слепым в слепом мире. Но жизнь Андрияна издавна шла широкой рекою с жизнью людей не только ближнего окружения. И под старость река эта больше углублялась и расширялась, а потребность в обдумывании отсветившего дня в одиночестве или с книгой вдвоем стала такой же, как все другие — нравственные ли, отвлеченно-философские или практические необходимости. Свобода мышления стала для него величайшей ценностью и наслаждением.

В искусстве, литературе и религии некоторые люди показали такие возможности сублимации чувств, которые делают всех людей достойными сохранения их биологического вида, — эти наблюдения Бертрана Рассела заставили его вспомнить ныне перечитанные (по настойчивому совету Ивана) поэмы Мицкевича и Пушкина. Вечерние думы эти были столь неожиданного характера, что он сам поражался им. Литвин Конрад принял веру тевтоно-крестоносцев, чтобы мстить им за гибель своего рода. И он, поклявшись в верности ордену, переступает клятву. Поэт оправдывает его.

В «Полтаве» все три измены закончились гибелью: Мазепа изменил Петру, Кочубей — Мазепе, Мария — родителям.

«Ни одна из целей не может искупить нарушений клятвы — так ли это?» — сказал Иван Андрияну днем на овечьем стойле. Андриян не уверен был, так ли это, тот ли смысл поэм, но его глубоко задевала какая-то личная и горячая заинтересованность Ивана. И он, ожидая Ивана, думал: что же сказать ему?

Иван пришел в условленный срок, сел на порожек, широкое доброе лицо, до горячей красноты опаленное зноем, принесло, казалось, на себе отсветы заката. Догорающая заря лилась в оконце на его грудь.

— Хотите послушать стихи? Вам посвятил я.

— Давай.

Иван оглянулся на Ольгу, поившую пропущенным молоком теленка во дворе.

— Нет, сначала Пушкина:

Это так, между прочим. А теперь вам:

Иван встал, касаясь головой потолочного горбыльника. В проеме низких дверей показалась широкая фигура Мефодия.

— Не помешал? А-а-а, чабан тут как тут. И что не даете человеку отдыхать? Иди к девкам. Андриян Ерофеевич, я всего лишь на пару слов.

Иван поклонился Андрияну, качнулся, обходя отчима, к дверям.

— За стихи, Ваня, спасибо, — сказал Андриян ласково. — Ты минут через десяток загляни ко мне… потолкуем, — он сел на кровати, ногой подвинул табурет Мефодию. Газетой прикрыл лежавшую на столике перед оконцем записную книжку.

— Стихами морочил Ванька? Это он может. Извиняйте, пожалуйста. Разочарован парень, а почему и в чем?

— Разочарование возникает, если была надежда, — Андриян задумчиво помолчал, потом взглянул на Мефодия. — Что за дело у вас, Мефодий Елисеевич?

— Пришел поблагодарить вас за доверие. Сильно поддержали меня. Признаться, я уж начал немного закисать, а тут такая перспектива! Эх, мне теперь еще бы сносную семейную жизнь… плохо у нас с Агнией, а что делать?

— Тут я не советчик.

— Да к тому я, чтобы вы были в курсе, ежели встанет вопрос о моем быте. Разводиться — совесть не позволяет… да и одному как?

— Гм, гм. А Узюкова Люда чем не пара? Я так, между прочим. На поддержку мою рассчитывайте. Если кто и помешает утвердить вас директором комплексного хозяйства, то это только сам Мефодий Кулаткин. Побольше с него спрашивайте, не спускайте с него глаз. Впрочем, все мы нуждаемся в самоконтроле.

— Вас я понял, Андриян Ерофеевич, — надо было уходить, но слишком много непонятного вдруг вызвали в душе последние слова Толмачева. И Мефодий, торопясь, сбиваясь, заговорил об Иване (тревожился, не накрутил ли пасынок про него чертовщины?!): не просился ли парень в город? Там, как рентгеном, просветят его: природное в нем стихоплетство или случайным ветром занесло в душу чужие семена? А тут, в степи, обречен до старости маетно морочить себя и близких.

Забота Мефодия об Иване показалась Андрияну пренебрежительной и трусливой, вызванной не стихами, а чем-то давним и более глубоким. И он не удивился вроде бы мимолетной, однако капитальной поговорке: дед Филя и доныне не приходит от выдумок в себя.

— До возраста Филиппа Ивановича надо еще дожить, дорогой товарищ… может, потемнее бормотать начнешь.

— Да уважаю я старика! Золотой! — загорячился Мефодий, как оступившаяся в бездорожье лошадь.