Николай Яккола - Водораздел

Свинхувуд одобрительно кивнул головой.

— Нам придется как-то компенсировать Германии помощь, оказанную нам в столь тяжелый час… — продолжал он. — Вы, конечно, понимаете, что марки для этой цели не годятся. Гинденбург обещал нам помощь в присоединении Восточной Карелии к Финляндии.

С главнокомандующим можно было говорить откровенно. И Свинхувуд был откровенен. В конечном счете, все их разногласия были вещью весьма второстепенной по сравнению с тем, что объединяло их перед лицом событий, грозивших перевернуть весь этот благословенный господом богом порядок в мире. В жилах честолюбивого генерала заговорила кровь авантюриста, и ему было уже мало того, что во всей Финляндии, может быть в каких-нибудь двадцати километрах от места их беседы, лилась кровь финских рабочих и торппарей, искавших справедливости.

— Да, Восточную Карелию следует превратить в кордон против красной опасности, — решительно сказал Маннергейм, взглянув на висевшую на стене вагона карту.

Свинхувуд поднялся с места.

— Будет непростительно, если мы не сделаем это именно теперь, когда немцы прорываются через Псков к красному Петрограду, когда большевистский режим вот-вот рухнет…

На столе салон-вагона появилось ароматное кофе.

— Вчера у меня были три беломорских карела, — рассказывал Свинхувуд, отпивая маленькими глотками кофе. — В настоящих финских пьексах с загнутыми носками.

Принимая в Ваасе депутацию живущих в Финляндии беломорских карелов, в числе которых был и коммерсант Сергеев, Свинхувуд обещал предоставить своим соплеменникам заем в четыре миллиона марок. Ведь в далекой Карелии без дорог лес вывозить не будешь. А лесные ресурсы там неисчислимые. Кому, как не Свинхувуду, бывшему вице-председателю крупнейшей в Финляндии лесопромышленной компании Гутцайта, знать это. Именно этой карельской древесиной они рассчитаются с Германией за помощь, которую она обещает оказать Финляндии в ее борьбе против общего врага, грозящего им с востока. Свинхувуд не стал, разумеется, делиться своими планами с делегатами-карелами, но с главнокомандующим он мог обо всем говорить откровенно…

В ту же ночь, как только премьер-министр покинул штабной поезд, в штабе белых войск приступили к делу: начали изучать карты беломорской Карелии, составлять воззвания к «многострадальному братскому карельскому народу», к главнокомандующему были вызваны офицеры, увлеченные идеей освобождения соплеменников…

Сын Хилиппы Тимо, видимо, кое-что знал о всех этих приготовлениях. Не случайно он, прибыв домой, грозился, что скоро и у них красных поставят к стенке. Хуоти думал, что Тимо под красными подразумевает бежавших в последнее время из Финляндии людей, и несмотря на просьбу Наталии никому не говорить о рассказанном ею, решил предупредить Вейкко Кивимяки. Но он не успел ничего сказать Вейкко, как в избу вошел отец.

— Мы еще не говорили насчет оплаты, — обратился он к Вейкко, вешая на стену сбрую.

— Да что говорить об оплате в такое время, — в раздумье ответил Вейкко. — Накормите — и ладно.

— А мать где? — спросил отец у Хуоти.

— Пошла к жене Хилиппы… в голове поискать, — ответил сын.

В избу вбежали продрогшие Микки и Насто. Почти следом за ними пришла и Доариэ. Она что-то держала в руке под передником.

— Вы уже дома? — растерялась она.

— К Малахвиэненам тебе бегать нечего. Хватит уже… — заворчал Поавила на жену. — Пусть Оксениэ вши хоть живьем съедят… Нет ли у тебя чего поесть?

Доариэ вытащила из-под передника пять калиток, испеченных из белой муки с пшенной начинкой, и положила их на стол.

— Подачки нам не нужны, — пробурчал Поавила. — Пока что обойдемся без них…

Доариэ отдала калитки детям и достала из печи горшок с похлебкой.

— Тимо привез Ханнесу карты, — прошептал Микки на ухо Хуоти.

— Ну и пусть, — буркнул Хуоти и сел за стол рядом с отцом.

Кивимяки сидел за столом напротив хозяина. Хлебая картофельную похлебку, он продолжал разговор, начатый еще в лесу:

— Богачи везде одинаковы. Святошами прикидываются, а сами такие жадные, что из-за наживы готовы своего соседа зарезать. Как-то я батрачил у одного богатого хозяина. Канавы копал на болоте. Показал он мне ее направление и говорит: «Вот, копай и смотри, чтобы в сторону от межи ни на сантиметр». Я копаю и вдруг в одном месте большущий пень. Стал огибать его. Копнул — лопата ударилась о что-то твердое. Разгреб я землю и вижу: в болоте череп человеческий лежит…

— Господи! — в ужасе перекрестилась Доариэ.

— На деревне поговаривали, будто старый хозяин дома однажды из-за чего-то поссорился с карелом-коробейником и убил его… — продолжал Вейкко. — А товары, конечно, забрал себе…

У Доариэ даже ложка выпала из руки.

— А-вой-вой! — запричитала она, испуганно глядя на мужа. — И ты тоже ходил с коробом…

— Знаю я этих святош, — сердито проговорил Поавила и, положив ложку, вышел из-за стола.

За ним встали и остальные.

В избе установилась гнетущая тишина. Все невольно думали о судьбе несчастного коробейника, останки которого Вейкко нашел в болоте.

— Ты бы подмела избу. Учитель скоро придет, — сказал, наконец, Поавила жене.

Доариэ взяла из-за печи веник и начала подметать пол. Хуоти принялся опять за починку пьексы. Вейкко сел рядом с ним.

— Толстенная, видно, была сосна, — говорил он, любуясь шириной красной лавки: — У нас в Финляндии таких сосен уже мало осталось. Да и те принадлежат лесопромышленным компаниям. Бедному крестьянину, у которого нет своего леса, приходится выкладывать марки даже за хворост, если он собирает его в лесу компании. А у вас лес даровой, знай себе руби и строй избу.

— Оно, конечно, так, — согласился Поавила. — Только бы вывезти бревна, пока у нас еще тихо…

Он взял с лежанки кожаные рукавицы, лопнувшие по шву, и стал зашивать их.

— А ты ведь еще не видел нашего учителя? — обратился он к Вейкко. — На прошлой неделе вернулся с фронта…

Уже начало темнеть, когда пришел Степан Николаевич. В длинной шинели и в высокой серой папахе учитель, и так не обиженный ростом, казался еще выше.

— Кажется, я рано явился? — сказал Степан Николаевич, поздоровавшись.

Поавила вынул изо рта щетинку с дратвой.

— Садись! — предложил он запросто. — Мужики скоро подойдут.

— Как нога? — спросил учитель у Хуоти.

— В баню водили, собаке давали лизать рану, а все не заживает, — ответила Доариэ за сына.

Степан Николаевич достал из кармана какую-то баночку и протянул ее Доариэ.

— Помажьте-ка этой мазью. Может, поможет. Видите, как у меня зажило.

На виске учителя был виден шрам.

— Ну-ка, расскажи еще что-нибудь о Михаиле Андреевиче, — попросил Поавила, когда Степан Николаевич сел рядом с ним.