Лев Экономов - Готовность номер один

Он не знал, как поступить. Белла пошевелилась, и Стахов поспешно отступил за занавеску, посмотрел на будильник. Он должен зазвенеть через десять минут. Юрий постоял еще с минуту в раздумье, потом разделся и снова юркнул в постель. В голову лезла разная чепуха. Может, ему не нужно было раздеваться, а взять ее осторожно на руки и положить на постель? И было бы здорово, если бы она не проснулась при этом. И он представил, как она удивилась бы потом, увидев себя в постели. «Все-таки она славная, — решил Стахов. — И совсем не пара этому увальню Петьке. Неужели между ними могло что-то быть…»

Зазвенел будильник. Юрий притворился, что все еще спит. Накинув халатик, она осторожно приблизилась к постели и с минуту рассматривала его лицо. Он это чувствовал. Потом коснулась ладонью его лба:

— Юра!

Он потянулся. Она быстро отошла к комоду. — Как спалось? — спросила с едва уловимой усмешкой.

— Нормально.

Он не стал спрашивать, как спала она. И она ничего не сказала. И взяв полотенце, вышла в коридор.

Когда вернулась с мокрыми завитками волос на шее, он был одет.

— Будете пить чай?

— С вареньем? — спросил Стахов.

— А вам не нравится варенье?

— Нравится.

— Тогда помогите накрыть на стол. Я тоже спешу.

Они снова сидели друг перед другом как возлюбленные или даже как муж и жена, а в сущности совершенно незнакомые. И тогда Стахов впервые подумал, что, видимо, не так-то плохо живется женатикам, что и ему придется со временем обзавестись подружкой. И он, наверно, не станет роптать на судьбу, если его жена будет похожа на эту маленькую маму. И родится у них сын, и они пойдут с ним гулять… Впрочем, он тотчас же отогнал от себя эти сентиментальные мысли.

— Куда вы спешите? — спросил Юрий.

— На работу.

А вечером она говорила, что учится… Это насторожило Стахова. Над столом висела цветная репродукция с картины Корреджо «Святая ночь».

— Память о маме, — сказала Белла. — Она умерла при родах. У отца не осталось фотографии. Однажды он случайно наткнулся на эту картину. Уверяет, что мадонна с младенцем — копия матери. Ну и повесил.

— Вы тоже похожи, — сказал Юрий.

— Нет, я на отца.

— Он больше так и не женился?

— Не женился. Не хотел, чтобы у меня была мачеха. А зря. Человек не должен быть одиноким!

Стахов сжал челюсти, вспомнив, как он сказал своей матери, которую начал обхаживать один вдовец: «Если выйдешь замуж, уйду из дому». Теперь она совершенно одна.

— Иногда я кажусь себе эгоисткой, — продолжала Белла. — У отца единственная радость — мой сын.

— Но где же он?

— В детском саду. Мы берем его только на воскресные дни: иначе ничего не получается, — голос у Беллы слегка дрогнул. — Работа, учеба, общественные нагрузки.

— Спасибо за чай, — сказал Стахов и поднялся. — Пора.

Ему вдруг как-то стало не по себе после этого разговора. Было жалко свою одинокую мать. Вот даже не заехал после санатория домой. А она так ждала его. Решил сегодня же написать ей теплое письмо.

Белла проводила Стахова до дверей.

— Заходите, — сказала просто, как старому знакомому, и опустила глаза.

И он зашел спустя несколько дней. Дома был отец. Белла их познакомила. Стахова поразили глаза старика. Они были, как и у дочери, большие, глубокие, всепонимающие. Однако это были глаза усталого человека. Он оказался молчуном и за все время пребывания летчика в их доме не сказал ни слова. Даже знакомился молча, кивнул седовласой головой — и все. И сразу же отошел к столу, на котором лежали разобранные ходики. Чинил их. Стахову при нем не хотелось разговаривать с Беллой, и он без конца подавал ей знаки, чтобы уйти. Один из его знаков старик перехватил, и после этого Юрий долго еще чувствовал на себе его настороженный взгляд.

Когда Юрий и Белла вышли на улицу, она сказала:

— А вы не понравились отцу.

— Почему так решили?

— Молчал. Это первый признак.

— Я, кажется, ничего не сделал предосудительного.

— Значит, сделаете, — она усмехнулась. — Это он так думает. Он у меня большой чудак. И не понимает сегодняшнюю молодежь. Все ругает меня, что слишком доверчива, спешу, говорит, жить. Я ведь вышла замуж, когда мне только-только исполнилось семнадцать, — продолжала она после некоторого молчания. — Нас даже не хотели расписывать, представляете? И когда родился ребенок…

— Где же ваш муж? — спросил Стахов и тотчас вспомнил, что уже спрашивал у нее о муже. — Если, конечно, это не секрет.

— Уехал по вербовке на Север. — Белла сникла вдруг, прикусила губу: — Теперь вот пишет сыну всякие нежности. Хочет вернуться. А я не знаю, смогу ли простить ему.

— А что у вас произошло?

Белла поморщилась. И Стахов понял, что не нужно было об этом спрашивать. Она тряхнула головой.

— Да, о чем мы с вами говорили? О темпе жизни. Темп жизни сейчас другой. Я вот читала недавно: если жизнь будет развиваться так же стремительно, то в скором времени все должны передвигаться не иначе как по воздуху, у всех будут индивидуальные летательные аппараты, вроде нынешних средств передвижения по земле — велосипедов. Представляю, что будет твориться в воздухе.

Стахов оживился. Ведь она затронула его излюбленную тему. О недалеком и отдаленном будущем он смог бы говорить с ней сколько угодно.

Но Белла вдруг закончила все иначе:

— Люди спешат жить. Это и хорошо и плохо. Для них жизнь превращается в какой-то вихрь. Все у них подчинено скорости. На воспитание чувств не остается времени. Отсюда и ошибки.

Стахов подумал, что, говоря это, она имеет в виду себя, свой неудачный брак, и решил успокоить ее.

— Не ошибается, говорят, только тот, кто ничего не делает. А вообще о чувствах нужно говорить по большому счету. Помните «Туманность Андромеды» Ефремова? Академию Горя и Радости? У нас еще не создана наука о чувствах.

— Это конечно, — сказала она. — Но без веры в людей, без надежды на то, что они воспитаны, нельзя жить.

Стахов не понял, почему она вдруг заговорила об этом. Ему хотелось, чтобы она пояснила свою мысль, но Белла уже заговорила об отце, который обрек себя на одиночество.

Они решили пойти в кино. Это была идея Беллы. Фильм оказался неинтересным. Стахов взял руку Беллы в свою, стал перебирать ее пальцы. Снял обручальное колечко, отметив про себя, что вот носит его, и попробовал примерить себе. Даже на мизинец не наделось. Зато вся рука ее уместилась в его ладони. Ему нравилось, что она такая маленькая, уютная, вдруг захотелось прижать ее теплую ладошку к своей щеке, и он бы, наверно, в конце концов решился на это, если бы сзади не попросили чуть отодвинуться, так как из-за его головы ничего не видно.

— Немало у нас еще сереньких фильмов, — сказала Белла, выходя из кинотеатра. Она точно читала его мысли.