Лев Успенский - Пулковский меридиан

Красноармейцев вели человек пять белых солдат с винтовками, но еще около десятка человек сопровождали их. Эти были в крестьянской одежде, в высоких сапогах; здоровенные разного возраста люди — от безусых парней до пожилых бородачей. За плечами у них висели то обрезанные винтовки, то охотничьи ружья. Конвоиры-солдаты шагали молча, насупясь, глядя перед собой. Эти же смотрели зверями, рыскали вокруг, зло цыкали, покрикивали на пленных:

— Ну, тама! Чаво ползешь, быдто медведя боишься?! Пшол, пшол! Отдохнешь завтра, в яме!..

Комбат Жаба, улыбаясь круглым своим лицом, поглядел на них, точно его это совсем не касалось.

— Кулачки? — подмигнул он часовому. — Местные? Небось, они-то вас сюда и привели?

Солдат диковато глянул на него и отвернулся.

Через полчаса пришли и за командирами. Оказалось, что старшим в этой партии конвойных является унтер-офицер Панков, тот самый, который вчера опознал генерала Николаева. Под его началом были тоже двое солдат и двое местных «добровольцев», — два рослых чисто одетых парня с равнодушными жесткими и широкоскулыми лицами. Солдаты держались очень вяло. Парни уперлись в пленных тяжелым взглядом, полным не то страха, не то бессмысленной, безотчетной ненависти.

Но на подвижном писарском личике старшего, свеже-побритом теперь и уже блестящем от пота, разлилось привычное подобострастие.

Он вполголоса, почтительно — унтер к превосходительству — обратился к Николаеву:

— Так что… вас-сдиссь, извиняюсь… Дозвольте просить… в путь-дорожку бы!.. Поздненько-с! Проканителимся — сами намучитесь… — И еще тише: — Курить не изволите, вас-сдиссь?.. А, господа поручики? Ну, как угодно-с! А то… имеем дешевый табачок… Папиросочки…

Генерал Николаев встал, холодно пожал плечами. Но комбат Жаба, прислушиваясь, хитро подмигнул этому оборванному унтеру.

— А ну-ка, любезный, — тонким, ненатуральным голосом толстяка, добродушно и радостно заговорил он, — удружи-ка мне пачечку, — в долг, до места. А там я с тобой разберусь… Благо попали наконец; добрались!

Генерал Николаев внимательно, с вопросом посмотрел на него. Потом он снова пожал плечами. Пожал плечами и Трейфельд. Жаба, странно, многозначительно взглянув на них искоса, коснулся пальцем кончика носа.

Над Попковой Горой вставало погожее утро. День обещал быть знойным. Небо синело, точно вымытое росой: нигде ни облачка. Петухи все еще горланили. Яблоня, в ветвях которой вчера вечером пел соловей, стояла теперь наполовину в тени, наполовину на солнце, вся окутанная розоватым дымом цветов. На ней гудом гудели пчелы, и земля под ее ветками была вся, как снегом, усыпана опавшими лепестками.

Около восьми часов красных командиров вывели на Залесье, Лесвицы, Тухтово, Телеши и дальше на станцию Гостицы, где, по слухам, находился уже штаб отряда полковника Палена.

Неторопливо, от времени до времени присаживаясь отдохнуть, унтер-офицер Панков вел свою партию по веселым проселочным дорогам севера. Он все понимал, только на свой лад.

«Вот, — думал он, — попал старик-генерал к красным, небось, как кур во щи. Податься некуда — вот и пошел служить. Ну, да это до поры до времени, а генерал генералом всегда останется. Приходится, значит, подсобить старику, снисхождение сделать, сбавить ходу. А там, глядишь, и пригодится старая хлеб-соль. Генеральская память крепкая. Мало ли!»

Он скоро перестал обращаться к самому Николаеву: отмалчивается их превосходительство. Ну, ну!.. Что же? Дело видное, каждому неохота этак-то… Из князя да в грязи!

Но и один из поручиков, Трейфельд, видимо, тоже был с гонором — бычился или буркал через плечо. И опять же понятно! Там-то, у красных, пришлось, поди, перед всякими шапку ломать, вот теперь природа свое и берет…

Зато другой бывший поручик, коротенький, постарше годами, оказался прямо душой-человеком. Его все интересовало, даже скромная личность унтера Панкова. А главное — свой брат, по штабной части: адъютант полка. Ах ты, боже ты мой! Да таких адъютантов он ли, Панков, не мастак был ублажать в свое время? Да и какой еще адъютант? Может быть, сам из бывших писарей, только сказаться не хочет?..

И Панков насел на комбата Жабу с бесконечными разглагольствованиями, с целой исповедью, с ворохом жалоб на свою разнесчастную судьбу.

— Ну что я, ваше благородие, — вполголоса, идя рядом с поручиком, непрерывно повествовал он ему. — Да неужели я своей бы охотой такую лямку тянуть пошел? Унтером-то в строй? Да ну их! А в том дело — жизнь моя такая уж разнесчастная. Как хочешь крутись, а выбиваться надо-с. Сами судить извольте. Голова у меня на плечах, прямо скажу… неимоверная! Память такая-с — допустить нельзя: прочтите страничку приказа или сводку вслух — на месяц на лету запомню. Личность человеческую увижу — неизгладимыми, извиняюсь, чертами она у меня в мозгах запечатлится. Точь-в-точь как на снимочке! Мне бы в сыщиках работать, филером бы, за преступным элементом ходить… Через меня власти большую пользу имели бы!

А вот — случись война. Призвали. Явился. Спустя полгода, конечно, господин полковник Семибратов — дай ему бог царствие небесное, если померли! — определили меня в полковую канцелярию. Так сказать, по манию жезла взошла моя звезда. Да… Еще через год — где Родион Панков? Родион Панков на большой, извиняюсь, высоте! В штабе одиннадцатой Юго-Западного фронта армии. Родиону Панкову огромадное дело доверено: номенклатурный перечень всех генеральских, опять же и штаб-офицерских чинов. На каждого полковника, на каждого, тем более, генерала карточка с приложением фотографии и краткая характеристика… Все через мои руки прошли, всех в лицо знал. Вон давеча его превосходительство… моментом узнал! Работай теперь Панков и не тужи… Мечту такую питал: еще годик — выйду в военные чиновники, человеком стану!

Дзинь-трах — революция! Демобилизация. Разруха. И пошел Родя обратно, на родные пепелища. Так сказать, в юдоль скорби. Санкт-Петербургской губернии, Гдовского уезда, Скамейской волости, самая рыбная деревня Кукин Берег . Извиняюсь — не Кукин. Вернее сказать — Скукин. На берегу Наровы-реки, при истекновении последней из воспетого стихотворцами Чудского озера!

Оно, конечно, сказано: «Прекрасное озеро Чудское», да не про нашу честь. Что такое дома Родион Панков? Самое бессмысленное животное: не то безземельный крестьянин, не то мещанин без капиталов. Каждый мужик-гужеед, и тот смеется. Мыслимости нет переносить! Грубость всеобщая, полное отсутствие какого-либо уровня. Скажешь приличное слово — «парламентаризм» или там «инфантерия», — а на тебя обижаются, того гляди, в морду въедут. Сиди, хрусти солеными снетками. Батюшки светы! — сегодня снеток, завтра снеток… Да это же прямо меланхолия нападет, ей-богу!