Лев Успенский - Пулковский меридиан

Я уж и так плановал и этак. Господь великий, куда бы это податься? К красным, может быть, пойти? Был у меня в шестнадцатом году начальник в Ровно, Василий Захарович Захаров, военный чиновник. Голова, умница, а оказался впоследствии большевиком: наверное, сейчас крупнейший пост занимает. Может, его отыскать? Нет, чувствую, нельзя, совесть этого мне не позволяет: цареубийцы они, разрушители всего святого… А главное — слыхать, паек у них мал и приработков никаких! Насчет благодарности-то, говорят, совсем строговато… Ни с кого ничего не моги взять… Теснят!

Ну-с, вот так-с… дни бежали за днями. Наконец тут, уже недавно, смотрю — собирается вновь православное воинство… Прекрасные речи говорят… Неужели, думаю, в этой армии теперь Панков не пригодится?

И вот-с, рискнул, пошел добровольцем. И сел, простите за выражение, в лужу… Штаба покеда что не видно; так, пресмыкаюсь больше на караульной службе, как унтер… А тут еще не легче: прикомандировали как местного знатока к партизанскому отряду отчаянного господина поручика Данилова проводником путь-дорогу им указывать… Ну, указал, привел вот к вам, в Попкову Гору. Из-за этого и вы в плен попали. А какая мне честь?.. Ваше благородие! Одна теперь у меня надежда… По учинении допроса — я уж знаю! — вас там мигом на должности поставят. Так уж сделайте милость, заставьте век бога молить, окажите протекцию хоть куда-либо на штабное местечко, хоть посыльным для начала… Краснеть за меня, извиняюсь, не будете… А там, глядишь, и я вам пригожусь…

Поручик Жаба слушал все это внимательно, сочувственно.

— А! — важно говорил он. — Скажи на милость! Ну, еще бы… Ишь ты! А? Почему же, братец, почему же? Я не отказываюсь… Ну да ничего, авось помаленьку…

Где-то на середине пути, отстав на десяток сажен от других, поручик Жаба, кругленький, толстенький, сияя улыбкой, ухарски подмигнул вдруг поручику Трейфельду.

— Вы как насчет аллегро-удиратто, а? — веселым шёпотом проговорил он, точно сообщил что-то непочтительное и забавное про устало бредущего впереди Николаева. Трейфельд не сразу понял — о чем он?

Тогда глубоко в глазах толстяка мелькнуло что-то совсем другое, ничуть не забавное.

— Бежать надо! — торопливо бросил он. — Бежать. Или сегодня, или завтра. Лучше, пока все вместе. Пока этот олух ведет.

Трейфельд машинально закрыл рот рукой. Он кивнул головой: «Обязательно, само собой! Вместе. Ночью!»

— Александр Памфамирович, — тихо сказал он, — Жаба предлагает бежать… Как вы?..

Николаев несколько мгновений молчал. Не меняя шага, он шел вперед.

— Ну, что же… — услышал потом Трейфельд. — Могу вам только завидовать… В вашем возрасте я бы сделал то же…

— Александр Памфамирович, а вы?.. Неужели же вы к ним…

Николаев слегка покачал головой.

— Нет, что вы, — произнес он с легким вздохом. — Что вы, голубчик, нет! Я не подлец. Ни в коем случае…

— Да, но тогда… Это может плохо кончиться для вас… Они могут предать вас военно-полевому суду…

Комбриг утомленно прикрыл глаза.

— Нет, не думаю. Вернее всего — просто расстреляют, Без суда, надеюсь…

Николай Трейфельд вздрогнул. Он выпрямился и замолчал. Что мог он сказать в ответ этому старому, непоколебимому человеку?

В то время за опушкой перелеска показались уже красные крыши и водокачка на станции Гостицы.

Штаб белогвардейского полковника Палена действительно с утра перебрался сюда, в Гостицы, из Кондушей. В штабе царило приподнятое настроение, все были возбуждены. Господа офицеры бегали взад-вперед с озабоченными, но радостными лицами. Поминутно подъезжали связисты, ординарцы, прибывали донесения, вновь приезжие офицеры, сияя новенькими погонами, звеня шпорами, жали руки штабным, поздравляли друг друга. Некоторые даже целовались. Сами себе не верили люди. Новости были обнадеживающие. «Полковник Георг прорвал фронт красных на Плюсе, у деревни Низы, перешел реку, подорвал два бронепоезда. Ветренко разгромил пятьдесят третий полк; досадно — упустили только командира. Балахович сообщает, что теснит красных на Гдов. Говорят — в Попковой Горе, в лесу, наши проделали замечательную штуку: переодевшись в ихнюю форму, прошли тропами… Захватили целый штаб бригады, с командиром. Говорят — скоро их сюда приведут…»

Начальник штаба расположился со своими картами в доме станционных служащих. Туда спешно протянули телефонный провод, у дверей на крыльце поставили часового. (Командир отряда задержался еще в Кондушах. К позднему обеду первая волна донесений, депеш, конвертов с двумя крестами, с надписями «Срочно», «Секретно», «Оперативная» схлынула. Начальник штаба потребовал обед, пошел в сени умыться.

Скинув отличный полковничий френч, в рубашке и в помочах, высокий, белокурый, он, засучив рукава, мыл очень белые руки над тазом, стараясь не брызгать на неистово начищенные сапоги с выпуклыми кокардами. Неуклюжий солдат-денщик испуганно лил воду из голубого эмалированного кувшина, со страхом смотря на розовеющую под завитками редких волос начинающуюся лысинку.

На крыльце затопали. Совсем молоденький адъютантик, настоящий вышколенный «момент», перетянутый, перехваченный, в портупее, с серебряными шнурами аксельбантов, козликом взбежал на несколько ступенек, держа в руках белый пакет.

— Александр Эдуардович!.. Ах!.. Простите ради бога!.. Но важная новость. Прибыли пленные, взятые в Попковой Горе. Поручик Данилов доносит, что захваченный им командир третьей бригады есть действительно генерал-майор Николаев… Его тоже привели. И так неловко, понимаете: старик все-таки — и пешком… Надо же как-то считаться… Дубина Данилов!.. Впрочем, вот донесение… Я подробно еще не смотрел…

Начальник штаба перекинул полотенце через плечо, взял бумажку.

— Генерал? — переспросил он. — Действительно оригинально. Впрочем, теперь удивляться ничему не приходится… Бывшие поручики? Двое? Гм!.. Ну что же? Проведите-ка их по очереди… ко мне… И — повежливей пока. Сначала генерала… Посмотрим…

В станционном садике пышно разрослись два или три куста сирени. Под забором большая черемуха поникла ветвями — их густо осыпали уже облетавшие кисти цветов. Рядом в низенькой оградке торчали рычаги семафоров. Тихо звенели проволочки. Из-под крыши ежеминутно с визгом вырывались ласточки.

От маленькой платформы веяло сухим жаром, пахло железной дорогой, мазутом, рельсами.

Пленных посадили на зеленую садовую скамейку. Николаев тяжело дышал. Комбат Жаба все вытирал грязным носовым платком лысину. Николай Трейфельд сидел, вытянувшись, кусая губы. Щеки его горели. Не так-то легко молодому, полному сил человеку вдруг попасть в плен, превратиться в ничто, в вещь, которой распоряжаются.