Алексей Бондин - Ольга Ермолаева

— Как это поворотился язык у тебя сказать?..

— Разве я не вижу, что вы друг к другу льнете?

— Вот за это спасибо, Николай Стафеич.— Ольга пришила пуговку к пальто и тихая, подавленная ушла к себе. На этот раз она не плакала. Сердце закаменело. И свекру она об этом не сказала. Только еще больше затосковала.

Жизнь Ольги шла попрежнему, но она смирилась со всем. Да теперь и некогда было обращать внимание на семейные неполадки: она с головой ушла в повседневные заботы. Чуть забрезжит зимнее утро, собиралась на базар за хлебом, продуктами и возвращалась уже к вечеру, усталая, разбитая. Дома торопливо затопляла печку и готовила что-нибудь на обед. Стафей Ермилыч помогал ей. Иной раз сам шел на базар, но часто приходил ни с чем и недовольно ворчал:

— Ошалели бабы. Как только где увидят хлеб, налетят и подступу нет. Как саранча!.. Как жить дальше?! А купчишки, краснорылые, только похохатывают. Есть у них хлеб, у подлых. Зажимают, паразиты. Выжидают цену... И так вздули цены, что ни дохнуть, ни охнуть. Довоевались. Вот мы спервоначала на царя-батюшку кошель наденем. Иди, мол, вперед нас проси, вояка.

— Он кошель не наденет, тятенька,— сказала Ольга.

— Ясно! Он, поди, сыт, пьян и нос у него в табаке... Чтоб ему кол осиновый в хайло-то влез... А озлобился народ—осмелел. Голод-то, верно, не тетка... Так и надо нашего брата... Скорей опомнимся да за дело возьмемся.

Раз февральским утром Ольга вышла еще до рассвета из дома и пошла на базар к хлебным лабазам. Накануне разнесся слух, что с утра привезут хлеб. Февральские вьюги уже отшумели. Воздух был напоен влагой и теплом. Дороги начали чернеть — чувствовалась предвесенняя пора. Из темных глубин предутреннего неба падали снежинки. Было приятно ощущать их ласковое освежающее прикосновение.

У хлебного лабаза толпился народ. Над дверями в тусклом освещении лампочки висела вывеска «Хлебная торговля М. Е. Маклакова и К О».

Толпа сдержанно гудела. Шла легкая перебранка из-за очереди. В середине толпы звучал басовитый женский голос:

— Нужда заставит — ко всему приучит. У меня вот четверо ребят-то... Чем-то набить надо животы. А они что?.. Они ведь не соображают, есть ли, нет ли хлеб. Они одно свое: «Мама, дай хлеба...» Так я, бабы, возьму картошки, наварю, очищу, истолку, а муки-то горсточку подсыплю и замешу и испеку. За милую душу едят, только за ушами пищит.

В другой стороне слышалось:

— Пришел... Вчера явился... Я так и обомлела... Рваный! Обовшивел весь... Ой!.. Беда да и только. Ушел мужик— кровь с молоком, а пришел живого места нету — все болит. Раньше у него слезу не вышибешь, а теперь сидит, сидит и заплачет.

— О чем?..

— И сам не знает... Не говорит... Только крестиком-своим и любуется, как блаженненький. Крестиком наградили... А здоровье отняли... Куда я теперь с ним?.. Трое ребят и все мал-маломень. Ни одеть не во что, ни сшить не из чего и хлеба ни крошки, хоть шаром покати... Неужели и сегодня не привезут?

— Да скоро ли эта война, проклятая, кончится?

— Не знаю, бабы, не видать конца.

— Да, по-моему, взяли бы, плюнули в шары тому,, кому надо, и ушли бы... Пусть воюют, кому охота.

К лабазу подошел полицейский и остановился.

— А ты что тут истуканом-то вмостился,— крикнула женщина в пестрой шали.— Чего ухо-то наводишь?.. Айда-ка отсюда, проваливай в палевом, приходи в голубом.

— Не разоряйся тетка. Поосторожней,— сказал полицейский.

— Вот бы кого на войну-то надо,— крикнул чей-то; голос.— Небось, там бы иначе заговорил, а то прижали уши-то здесь.

— Там не с бабами воевать.

— Довольно галдеть,— крикнул полицейский,— Давайте-ка расходитесь.

— Если тебе надо, уходи.

— А мы не пойдем.

— Хлеба получим, уйдем.

— Экий начальник выискался.

— Фараон!

— Ну-ка, бабы, посторонись,— крикнули сзади.

Толпа обрадованно задвигалась: к лавке подъехал три воза с мукой.

— Давай во двор, со двора выгрузим,— распоряжался высокий человек в желтом бараньем казакине.

Распахнулись ворота. Толпа густой волной хлынула во двор. Кони стали; они топтались на одном месте, всхрапывали, стесненные народом. Кто-то кричал:

— Уходите со двора. Выгрузим муку — лавку откроем... До тех пор не будем выгружать, пока не освободите двор.

— Какой дикий народ эти бабы,— кричала женщина в салопе.

— Ты не дикая, а туда же лезешь...— огрызнулась на нее женщина в солдатской стежонке.— Небось, задичишь, когда в животе кишка кишке кукиш показывает. Мужиков на войну взяли, а нас голодом морят... Тебе ладно.

— У меня тоже сын в армии,— высокомерно сказала женщина в салопе.— Офицером служит, а я не лезу силой..

— Офицером! — передразнила женщина в солдатской стежонке. — Плевать нам на ваших офицеров.

Женщины ругались с возчиками, с полицией и нехотя? выходили со двора. Наконец, возы с мукой скрылись, во дворе, за ними захлопнулись ворота и загремел железный засов. Толпа скучилась у дверей лавки, обитых железом.

Сумерки растаяли, пришел день. По небу лениво ползли серые облака, роняя на землю редкие хлопья влажного снега. Просторная площадь была безлюдна. Только на-толчке у закопченного тесового здания обжорки толпилась кучка людей. Оттуда доносилась нестройная игра разбитой шарманки.

По площади проехал конный наряд полиции. Где-то в стороне была слышна команда:

— Левой!.. Левой!.. Левой!.. Правое плечо вперед!... Прямо!..

Показался взвод ополченцев. Они серой колонной двигались по площади. Мелькали новые лапти, белые онучи, нагольные овчинные полушубки, лохматые с ушами: шапки.

Толпа у хлебной лавки росла. Ольгу стиснули, кто-то все время подтыкал ее в бок. Она оглянулась. Возле нее стояла низенькая круглолицая женщина. Из-под черного полушалка выбились пряди жестких седых волос.

— Что это лавку-то не открывают?.. Пора ведь. Выгрузили, наверно, муку-то уж...— говорила она, смотря-пустыми глазами...— Двигайся туда, ближе к дверям.

— Куда я?.. Через головы, что ли, полезу?..— недовольно ответила Ольга.

В стороне послышался мужской голос:

— А возчики-то, говорят, уехали.

Толпа заволновалась.

— Кто видел?..

— Никто не видал.

— Сказывают, другими воротами уехали.

Ждали еще с полчаса. Лавка не открывалась. Откуда-то прилетела весть, что лавку не откроют. За ней пришла другая весть, что хлеб, который привезли, уже запродали.

— Кто купил?!

— Как это можно?..

— Голодающий народ оставлять без хлеба.

К толпе подъехали конные полицейские.

— Ну-ка, расходитесь, бабы,— крикнул сиплым голосом рыжеватый урядник. Он врезался в толпу, оттесняя людей от дверей лавки.— Расходись, расходись! Не будем сегодня продавать хлеб.

Толпа загудела:

— Не уйдем.

— Получим хлеба, тогда уйдем.