Алексей Бондин - Ольга Ермолаева

Навещал нередко и Стафей Ермилыч. Он повеселел. В груди будто стал шире, и серебристая борода его богаче лежала на груди, прикрывая яркокрасную рубаху с вышитым кармашком, где лежали часы, с тонкой серебряной цепочкой, одетой на шею.

Вечерами маленькую комнату оглашала гармошка. Толпой вваливались парни. Устраивали вечеринку, плясали, пели, играли. Ольга все время сидела рядом с женихом. Сидели больше молча, будто не о чем было разговаривать. Николай сидел прямо, чопорно. Но Ольга не обращала теперь на это внимания: она привыкла думать, что жениху и невесте не полагается хохотать, дурить так, как дурят парни и девушки.

Особенно изощрялся в шутках и забавных выдумках Яша Кулагин. Он был исправным посетителем вечерок. Ольга не могла без улыбки вспомнить, как он впервые пригласил ее на кадриль на вечеринке у Гальцова.

Девушки пели парням песни, приглашали их в круг, целовали, а потом каждый парень шел к невесте, целовал её и совал в руку двугривенный, пятиалтынный, а иной щеголь и рублевку. Для Яши Кулагина девушки пели одну особую песню:

Яша выходил в круг и щеголевато прихорашивался. А девушки улыбались и пели:

Яша важно подкручивал свои черные усы, поблескивая глазами, и присоединялся к хору девушек:

Он разводил безнадежно руками:

Все смеялись, смотря на Яшу. К нему выходила девушка. Он осматривал ее со всех сторон, скептически улыбался, пожимал плечами и, вытерев губы рукавом рубашки, целовал. Потом шел важно к невесте.

Но и тут Яша не обходился без какого-нибудь «фортеля». Раз он поцеловал Ольгу и сунул ей в руку горсть медных пятаков. Пятаки со звоном посыпались из ее рук и покатились в разные стороны по полу. Все забегали, со смехом, с криками начали поднимать их. Ольга от души смеялась.

Когда все разошлись и Ольга вышла проводить жениха до ворот, он сказал ей, прощаясь:

— А все-таки ты напрасно увлекаешься этим шутом гороховым...

— Каким?..— тревожно спросила она.

— Яшкой Кулагой.

— А чего он такое сделал?..

— По-моему, насмешка... Ему эти пятаки даром не пройдут. Я ему скажу, чтобы он знал край, да не падал. Пусть он там, где угодно и как угодно шутит, а здесь я не позволю над тобой смеяться.

Ольга стала уверять, что это просто шутки, что она не обиделась, но Николай ее прервал:

— Ну, ты очень проста... Прощай...— и ушел.

Ноябрьская ночь была теплая и тихая, но Ольге вдруг стало холодно. «Какой же он все-таки гордый. Не умеет понимать простые, безобидные шутки».

Настал день дарить девушкам цветы — «девью красоту». Ольга чувствовала, как к сердцу подкатывает какой-то тяжелый ком.

Девушки дружным хором запели:

Ольга подала пунцовый розан самой молоденькой девушке, почти подростку, взглянула на нее, вспомнила свое детство и зарыдала.

Три эти дня Ольга была точно в тяжелом угаре. Она, как безвольная, выполняла, что ей приказывали.

Наступил день венчания. Ольгу одели, заплели ей косу и поехали в церковь. Она смотрела на седенького маленького попа с бойкими глазками обезьяны, слушала его надтреснутый голосок. Он спросил ее:

— По желанию идешь?

Она безмолвно опустила голову. Она не видела рядом с собой жениха, она лишь ощущала прикосновение его плеча, его руки, когда повели их вокруг аналоя, не видела разряженных женщин возле нее. Только дрогнуло сердце у нее, когда дьячок громко и внушительно провозгласил:

— А жена да убоится своего му-ужа-а!

Потом ее увели в церковную сторожку. Незнакомая женщина с пухлым дряблым лицом расплела ей косу и заплела две косы.

Ольга не помнила, как приехала в дом Сазоновых. Ее посадили за стол рядом с Николаем. В комнате было шумно. Стучали вилки, ножи, тарелки, звенели рюмки, кругом стоял несвязный говор, кричали:

— Горько! Горько!

Они вставали и целовались. А перед ними пестрым хороводом двигались разноцветные платья, раскрасневшиеся лица, бороды, посреди комнаты пожилая женщина в шелковом платье колоколом кружилась, прищелкивала пальцами и пела пронзительно-визгливым голосом:

Возле нее неуклюже топталась Степанида. Уперев руки в бока, она притоптывала тяжелыми башмаками, без улыбки, словно выполняла что-то серьезное. Двое молодых людей ходили, пошатываясь, с подносами, уставленными рюмками и стаканами с мутным самогоном и брагой. На груди у них были смятые белые цветы, перевязанные белыми лентами.

К Ольге подошел Стафей Ермилыч и, положив ласково руку ей на плечо, спросил:

— Весело ли, мое золотко?..

— Ничего, весело, тятенька.

— То-то, смотри у меня. Прямее держись. Ты ведь здесь теперь хозяйка и главная.

От него пахло брагой.

— А будете обижать, приду и отберу ее,— сказала Степанида, подойдя к ним.

— Ну, ну,— проговорил Стафей Ермилыч.

— Одна она, ведь, у нас, сватушка.— Степанида взяла голову Ольги и прижала ее к своей груди.

— И у меня одна, сватьюшка.

На утро, едва молодые встали, веселье возобновилось. Кто-то нашел порожнюю корчагу, втащил ее в комнату и, подняв выше себя, с силой бросил на пол. Все повскакали с мест. Словно обрушился потолок, вздрогнули огни в лампах. Потом раздался оглушительный взрыв хохота, женщины визгливо закричали, и вслед зазвякали разбитые тарелки. Все смешалось. Посреди комнаты, в сизой дымке табачного дыма, кружилась Лукерья. Ольга ни разу еще не видела, как пляшет мать. Лукерья разрумянилась, глаза ее зажглись. Она счастливо улыбалась, кружилась, расшвыривала черепки ногами. А Степанида, подняв стакан с брагой, прискакивала и что-то пела, но голоса ее не было слышно. Она залпом выпила брагу и с размаху бросила на пол стакан. В круг выскочил Стафей Ермилыч.