Алексей Бондин - Ольга Ермолаева

Ольга бесшумно скользнула во двор, вышла на улицу, остановилась у ворот. На крыльце показалась Степанида.

— Ольга, пойдем-ка, тебя зовет мать... Да не дичи. Жених-то славный, Олютка. Прямо вот! — Она взяла Ольгу под руку, и они вошли в избу. За столом сидела мать, против нее Стафей Ермилыч, а рядом с ним молодой человек. Почти черные волосы на его голове беспорядочно рассыпались, из под густых полукруглых бровей глядели темные глаза. Лицо было смуглое, прямоносое, с подкрученными усиками. Ольга поклонилась гостям. Стафей Ермилыч поспешно подошел к ней. Он был в кумачевой рубашке и широких плисовых шароварах, запрятанных в голенища начищенных сапог.

— Ну-ка, здравствуй, мое золотко... Что же это ты?.. Я к тебе в гости пришел, а ты и убежала. Ну-ка, пойдем и тебе покажу моего сынишку, Кольку. Вот он.

Он подвел ее к молодому человеку. Тот встал и, улыбаясь, протянул ей руку.

— Ну-ка, садись давай со мной рядышком,— говорил Стафей Ермилыч. И провел ее за стол.— Вот так-то. Посидим рядком да поговорим ладком.

Ольге как-то стало веселей возле Стафея Ермилыча. Степанида поставила на стол самовар и загремела посудой. На столе появились тарелки с нарезанной колбасой, с дешевыми конфетами, завернутыми в яркокрасные бумажки.

— Уж не обессудьте,— виновато говорила Лукерья,— чем богаты, тем и рады.

— Нас простите, что мы к вам нежданно-незванно затесались. Вот самое хорошее для меня угощение — вот это мое золотко, рядышком сидит со мной.— Стафей Ермилыч похлопал по плечу Ольгу.— Ну-ка, Коля, распорядись-ка там.

Николай Сазонов прошел к вешалке, достал черную бутылку и с некоторым смущением поставил ее на стол.

Ольга украдкой следила за каждым его движением. Ей понравился его темносиний костюм, вышитая шелковая рубашка, понравилось, как он прошелся по комнате легкой походкой. Понравилась скромная, простая улыбка, его взгляд, добрый, открытый.

— Ну, так будем знакомы спервоначала,— наливая три рюмки, сказал Стафей Ермилыч.— Лукерья Андреевна, держи-ка, Степанида Андреевна...

— Без меня дело обойдется, кушайте на здоровье; мне ведь не полагается.

— Почему?

— Монашка она,— пояснила Лукерья.

— И у и святы отцы запоем пили. Вон, говорят, Никола угодник почем зря хлестал.

— Ну, я монашка-то так... — берясь за рюмку, сказала Степанида и плутовато улыбнулась.

— А вы что сыночку-то не нальете?

— Он не пьет... А впрочем, кто его знает, без меня> может, за ухо льет... Николай, хочешь?

— Нет, папаша, оставь.

— Ольга, налей чаю Николаю Стафеичу.

Ольга налила чаю и пододвинула к нему сухари, бутылку и колбасу.

— Э-э, милая, ты что это ему все под нос суешь, а нам-то? — шутливо заметил Стафей Ермилыч.

Ольга густо покраснела.

Когда рюмки обошли по третьему разу, за столом стало шумней, веселей. На щеках Лукерьи заиграл румянец. Она выпрямилась и с гордостью поглядывала на дочь. Стафей Ермилыч рассыпал шутки.

После чая мать незаметно вызвала Ольгу в кухню.

— Ну-ка, сядь сюда, доченька,— сказала она полушепотом.

Ольга смущенная села.

— Вот что я тебе скажу. Стафей Ермилыч пришел тебя сватать за Николая Стафеича... Ты скажи нам... Как ты на это дело смотришь? Неволить я тебя не буду. Ты уж, слава тебе господи, на ногах. Можешь распорядиться собой... Ну?..

Ольга сидела, склонив голову. Она оторвала от платья ниточку и, взяв ее зубами, обрывала помаленьку. В кухню вошел Стафей Ермилыч и подсел к ней.

— Ну? Мы ждем... Вот Стафей Ермилыч ждет...

— Да, я жду, мое золотко... Ну, скажи прямо, моя милая.

Ольга молчала... Ей понравился Николай. У нее напрашивалось желание сказать «да», но смущение и какая-то боязнь за будущее сковывали ее язык.

— Ну, золотко мое. Успокой меня, старика. Осчастливь, моя радость. У меня все надежды, все помыслы тянут к тебе... Колька у меня хороший парень, не балованный. Одно у него баловство — книжки... Если только ты... скажешь, что «да»... Так я гору сворочу. Волос с тебя не упадет. Я... я всех тогда счастливее на свете буду.

Ольга вдруг сорвалась с места и убежала в сени. Лукерья беспокойно поднялась с места и вышла за ней.

Дочь стояла в углу и, зажав лицо руками, беззвучно плакала.

— О чем ты? Обиделась, что ли? — спросила мать.

— Нет,— чуть слышно ответила дочь.

— Ну, так о чем?.. Что же ты надрываешь сердце материно?

Ольга взяла руку матери и прижала ее к своей щеке.

— Ну... ну, успокойся, моя родная. Ну, ну скажи, тебе нравится Коля?

— Я... Я люблю Стафея Ермилыча.

— А Николай Стафеич?

— Не знаю... Он... он хороший...

— Ну и слава тебе, господи... Ну, не плачь... Я пойду и скажу, что ты согласна... Ладно?

Ольга тихонько тряхнула головой.

Свадьбу справляли через месяц. Все это время Ольга ходила как в тяжелом полусне. Ермолаевский домик ожил. Часто в нем слышались девичьи голоса: к Ольге приходили девушки на посиделки; они кроили, шили. Принесли две ручных швейных машины, к мягкому полязгиванию машинок присоединялся хор девичьих голосов.

Ольга, тихая, сидела у стола, шила. Со дня ее просватанья грудь не переставало теснить. Она слышала, как в песне тоскливо звучит отклик ее сиротской жизни.

Вспомнилась Афоня. Где-то она сейчас?.. Было жаль ее, отторгнутую злой случайностью. Хотелось, чтобы она была сейчас здесь. А в ответ ее тяжелым думам лилась песня:

К вечеру приходил жених. Он приносил Ольге подарки: коробку конфет или кусок туалетного мыла, но подавал их тайком и неожиданно. Ольга его целовала, но не чувствовала того жара, сладкого трепета, как когда-то, целуя Гришу Гальцова. И всегда, как только она прикасалась к губам Николая, ей рисовался образ Гальцова, будто он стоит в стороне и укоризненно смотрит на все. Она чувствовала себя в чем-то виноватой.

Жених был деловит, серьезен и словно озабочен. Иной раз Ольге казалось, что он чем-то недоволен. Она подходила к нему, он брал ее руку, по лицу его скользила приветливая улыбка. Часто он уединялся с Лукерьей в маленькой кухоньке. Они там тихо о чем-то беседовали. Когда к ним заходила Ольга, мать, улыбаясь, говорила:

— Ой да ты не мешала бы нам.

— А о чем вы тут говорите?..

— О житье-бытье о нашем.

Как только жених уходил, Лукерья с восторгом говорила:

— За все наши страданья с тобой, Ольга, бог послал нам человека этого... Как родной, кровный сыночек.