Алексей Бондин - Ольга Ермолаева

Ольга не знала, что сказать.

Она думала: сколько она видела людей за свою, хотя еще короткую, жизнь. Многих она не запомнила. Они как-то незаметно прошли мимо, сторонкой, как ночью. Но те, что крепко врезались в памяти, все они обижены. Всех жизнь ломает, мнет. Если не смолоду, то под старость наступают для них черные дни.

— Скучно стало. Полдома унесла,— продолжал Стафей Ермилыч.— Нет хозяйского глаза дома. Говорят, что без бабы, как без поганого ведра. Паршивая пословица и, наверно, паршивый человек ее придумал. Не так я понимаю. Женщина в семье — все!.. И радость, и сытость, и чистота. Нет в доме хозяйки, нет жизни настоящей, и пахнет нежилым. Не так ли, мое золотко?

— Не знаю, Стафей Ермилыч.

— Так!.. Я человек старый, видал всякие виды... Вот мы сейчас с Николаем, с сыном, живем, как золоторотцы. Ни обмыть, ни приласкать нас некому... Ведь ласка не только в том, чтобы человека приголубить. Ласка в том, если человек заботу проявит к человеку. Эта ласка дороже, ее не купишь. Когда эту ласку слышишь на себе, и жить охота, и работа в руках спорится, и жизнь, как птица, летит.

Стафей Ермилыч помолчал, потом, ласково взглянув на Ольгу, заговорил:

— Полюбил я тебя, мое золотко. С тех пор тебя полюбил, как ты меня, помнишь, на вечорке у Гришутки Гальцова поцеловала. До гробовой доски я не забуду это, мое золотко. Ты в ту пору мне такое будто подарила, которое на дне моря не найдешь, ни за какие деньги не купишь. Я пришел в ту пору домой и говорю своей старухе: «Вот бы нашему Кольке этакую бабочку. Не жизнь, а просто было бы не знай что... Я бы спокойно глаза свои закрыл тогда. Знал бы, что у сына у моего крепкая правая рука...» Ну, что ты мне на это скажешь, мое золотко?.. А?..

Ольга, потупившись, молчала.

— Не смогу вам, Стафей Ермилыч, сказать ничего.

— Не можешь?.. Несмышленыш ты еще, мое золотко. Ну, так прощевай-ка, прости меня старика, что я наболтал тебе тут, может быть, и лишнего.

Стафей Ермилыч тряхнул руку Ольги и зашагал, постукивая палкой.

Дней через пять Лукерья сказала Ольге:

— Слушай-ка, доченька, достань-ка кубовое платье, погладь его, сегодня вечером оденешь.

Ольга удивленно посмотрела на мать.

— Для чего это, мама?

— Под вечер Сазоновы придут... Чего смотришь? Что, вечно в девках сидеть будешь?.. Ничего... Парень-то вон какой хороший, ремесленный. Помощником машиниста работает. Если такого жениха упустишь, потом близко будет локоть, да не укусишь. Самовар вычистить надо, а в избе-то подобрать как следует.—Лукерья говорила уверенно, будто получила полное согласие дочери.— Я на базар пойду, закусочки какой-нибудь куплю, винца бы надо, да где его возьмешь. Не стали торговать вином-то. Что за смотрины без вина, а что поделаешь?

— Надоела я, верно, тебе, мама?..— тихо, с легким упреком, сказала Ольга.

— Не надоела. Думаешь, мне легко свое родное дитя отдать в чужие люди?.. Не легко! Да ты подумай-ка, жизнь-то наша какая... Я всю жизнь маялась и тебе туда же? Ну, куда ты сейчас? В прислуги?.. А больше-то куда. Да и в прислуги-то теперь не скоро попадешь... Завод встает, и управители все разъезжаются. Да и не сладка жизнь в прислугах... А тут на месте будешь. Сама себе хозяйка... Свекровушки не будет. Сама большая, сама маленькая... Экое счастье! Да и люди-то хорошие. Старый-то Ермилыч на славе и раньше и сейчас, как справный мужик.

— Мама!..

— Беда только — не на что ни начать ни кончить,— не слушая дочь, продолжала Лукерья...— Ну, никто, как бог.

— Мама!..— с тоской повторила Ольга.

— Ну, чего ты?..

— Я же его не знаю, что он за человек?

— Дура... А кто из нас выходит зазнамо?.. Я тоже не знала твоего отца. Пришли, посмотрела, приглянулся... Редко наша сестра выходит за того, с кем гуляет да любится. А ты не брыкайся... И я рада буду, тебя к месту пристрою. Я-то как-нибудь проживу и одна. Одна голова не бедна, а бедна, так одна. Лег — свернулся, встал — встряхнулся. Весь ты тут, человек. Ну, так я пошла. Давай здесь, готовься.

Ольга осталась одна. Казалось, ни разу она не испытывала такой тоски, как сейчас. Вот придут сегодня, будут смотреть ее, как лошадь. Если понравится, возьмут, уведут к себе. И она покорно должна пойти. А какой он? Может быть, противный.

Вошла тетка Степанида. Заглянула в кухню, где Ольга возилась с самоваром, и весело сказала:

— Много ли вас, не надо ли нас. Здравствуйте!

Увидев заплаканное лицо племянницы, она удивленно спросила:

— Чего это ты?..

Ольга молча припала к ее груди и заплакала.

— Чего хоть ты, о чем ревешь-то? — усаживая Ольгу на лавку, спрашивала Степанида.

Ольга бессвязно рассказала о предстоящем сватовстве. Степанида слушала, нахмурив брови, но скоро лицо ее прояснилось.

— А я думала, бог знает что,— со смехом сказала она.— О чем хоть ты ревешь-то?.. Да если парень хороший, так и говорить ничего не остается. Иди с богом и все тут. Вот тебе, слава тебе, господи! У нас ведь тоже глаза во лбу, посмотрим. Не подстать будет, так и скажем, чтобы заворачивал оглобли, и все тут... Давай-ка я тебе помогу.— Степанида сбросила с себя ватную кофту, засучила рукава и проворно принялась за уборку в комнате.— Ну, если придется по душе зять, уж я развернусь. Выпью за ваше здоровье.

Ольге стало легче. Она вычистила самовар, достала свое кубовое платье и стала одеваться. Степанида ей помогала, разглаживала складки, застегивала.

— Эх, Олютка, Олютка,— вздохнув, проговорила она.— Давно ли вот экая была, а теперь замуж поспела... Не заметишь, как ребенчишка няньчить станешь. Жизнь-то как летит... Несется, что твой конь ретивый... И, осмотрев Ольгу с ног до головы, с гордостью проговорила:— Дешево не отдадим.

Пришла Лукерья. Принесла колбасы и конфет.

— Ой, батюшки светы, идут уж,—испуганно воскликнула она, взглянув в окно, и захлопотала. Ольга сорвала с гвоздя ватную кофту и, накинув ее на плечи, быстро выбежала во двор. Не прошло и секунды, как она была в садике. Ольга слышала, как скрипнули ворота, кто-то остановился возле крылечка и стал шумно отбивать с ног пыль. Потом послышался голос Степаниды:

— Милости просим.

Все стихло. Ольга сидела на скамье и машинально чертила сухой веткой землю.

«Пойти бы сейчас в сени и послушать, о чем они говорят»,— думала она.

Не выдержав томительного ожидания, Ольга пошла во двор. Во дворе никого не было. Она прошла в сени, подкралась к дверям и прислушалась. Сразу узнала голос Стафея Ермилыча:

— Да мы ее, Лукерья Андреевна, в одной рубашонке возьмем. Ничего нам не надо и ничего я не требую от вас. А ты брось свою бедность мне доказывать... Знаем, к кому пришли...

Мать что-то ответила ему, но слов ее Ольга не могла расслышать.

— Да где же она, мое золотко?..— снова послышался голос Стафея Ермилыча.— Ну-ка, сходите за ней.