Виктор Ревунов - Холмы России

Пойма внизу в сухих кочках, в осоке. Белел из травы водомерный столб, а чуть ниже по течению — выступ луга с ивой на мыске, от которого в сиреневой зыби круто заворачивала река. Там, у переправы, и вон в тех лозах затаилась пехота — слилась с травой, с кустами возле плотов и штурмовых лодок с пулеметами на бортах.

Прошелестел ветерок, и сразу с кустов посыпались, задробили капли. По склону заворошились лопушистые листья мать-и-мачехи и сникли в дреме.

Где-то в высоте вдруг зазвенело ясно и нежно: это жаворонок. Было видно, как он падал золотым веретеном.

Вон уже зажглась в сумрачном зевле лимонно-желтая полоска.

Трепетали в алмазной росе последние мгновения тишины и мира.

Еще две минуты.

«Подь-полоть, подь-полоть», — быстро позвал в полях перепел.

Еще минута.

Лица у людей неподвижны и напряженны.

На той стороне тишина.

В лощинах медленной поземкой вился пар над ворохами кустов и берез, поникших в задумчивости. А дальше лиловая полоса темнела непроницаемо: там затаились позиции русских, и не то человек стоял в просторе, не то деревце одинокое.

Еще полминуты.

На песчаную косу у самой воды сели грачи.

Все это: и далекий дым над лесом, и с шумом взлетевшие грачи мелькнуло мгновенным кадром в бескрайней панораме белесого рассвета.

— Господа, великий час наступает! — сдерживая волнение, негромко, жестковатым голосом сказал Вихерт.

Он смотрел на часы. Как точны они с теми часами, по которым Гитлер в своей ставке даст решающую команду истории?

Еще несколько биений секундной стрелки.

Вот, вот — сейчас.

И то, что тревожило и страшило, казалось невозможным по своей чудовищности, началось.

Около пяти миллионов немецких солдат и офицеров одетых, обутых, откормленных и вымытых перед походом в банях, пять миллионов, вооруженных автоматами и винтовками, ножами и пистолетами, пятьдесят тысяч орудий и минометов, отлитых в смраде Рура, около пяти тысяч самолетов, способных затопить огнем и смертью целые города, три тысячи бронированных чудищ все это, готовое убивать, давить, жечь, тронулось на всем протяжении границы.

Угрюмый, нарастающий гул поднявшихся в воздух самолетов возвестил война началась.

Самолеты уходили на восток — к Минску и Орше, там раскроются бомбовые люки.

Вот они, уже далеко, над первыми холмами России, над стогами в ранних лугах, над тихими избами в покое сладкого сна.

И едва лишь самолеты завалились за горизонт, как в лесном сумраке па немецкой стороне заметались зарницы и раздался грохот — содрогнулась земля в разъяренно ревущем пламени.

В ушах Вихерта зазвенело, а потом в наступившей вдруг тишине, перед глазами в какой-то желтой мгле высоко заскользили огненные полосы, а под ними поднимались и медленно падали в безмолвии зеленые нити.

И снова, после мгновенной глухоты, ударило грохотом. Стволы орудий тягуче стонали.

«Хау-хау», — где-то рядом ревело самоходное орудие.

«Го-го-го», — вздымался все выше и выше трубный прерывистый глас еще одного крупповского чудища.

«А-а-ха-ха-ха», — разносились от опушки плотные раскаты залпов.

За рекой, разгораясь, поднимались три зарева: одно чисто золотилось над краем неба — было вечным восходом, два других — пожарами горевших застав.

Вот над лесом взметнулось с клубами дыма еще одно зарево — вестник беды, которая вошла в городок.

Катя выбежала на улицу. На руках завернутый в байковое одеяло сынок.

В воздухе раскатывался громовой гул. Сдвигались раскаленные пожарами облака, и озеро под ними казалось горящей бездной, над которой метались тени бежавших куда-то людей.

«Уходи… уходи», — голос наваждения вдруг ужасом погнал Катю, и она побежала в тот самый миг, когда над дорогой метнулась тень. Через минуту на том самом месте, где только что стояла она, поднялся столб пламени, и все вокруг потонуло во мраке поднятой земли.

Никогда не слышала Катя, чтоб так неистово кричали люди, с таким леденящим стоном, и среди этих криков особенно были слышны слабые, тонкие голоса:

— Мама… мамочка!

Гул нарастал.

А с ним нарастал и восторг Вихерта.

«Вот зрелище», — и он подумал, что ради этого неистового восторга стоило создавать оружие, чтоб человек хоть раз в жизни испытал бездны своего страха, ярости и безумия.

Внизу под красным низвергающимся скрежещущим небом, на красной реке, словно мираж, показались лодки и плоты, и темными потоками пошла бродом пехота.

А дальше, за лугом, над позициями русских перекатывался шквал, в котором, как в ночи, вспыхивали багровые отсветы.

Артиллерийские зарницы на той стороне поредели, и гул стал постепенно утихать.

Над далекими позициями за рекой поднимались в небо черные столбы дыма и медленно сворачивались в грязную тучу.

А еще час назад сладили здесь желтые вороха сурепок.

Плелись по склонам розовые и белые мережи вьюнков, колосились в сиреневой пыльце овсюги и вейники.

— Перекурим, политрук, — сказал Баташов. Распечатал голубую с черным всадником в бурке пачку папирос: последнюю вчера в ларьке взял. — Успеем по одной. Житья не дадут.

— И это житье, пока цел.

Они сидели в командном окопе у вершины холма. Здесь самый край в обороне полка-левый фланг. Правый — хуторок, уже сгоревший. Лишь стояли обугленные и разбитые ветлы, да дышали под ветром груды жара на пепелищах.

— А-а-а, — отдаленным обвалом донесся оттуда тяжелый протяжный стон атаки: уже вторая.

Идет бои за хутор.

Между холмом и хутором — поле, все изрытое окопами, ходами и землянками. С холма видно, как перебегают солдаты к переднему краю — новые готовятся к атаке.

А убитые засыпаны землей в обвалившихся и разрушенных окопах. Мелькают с красными крестами санитарные сумки. Весь луг в бору выстлан ранеными лежат в бинтах, как под снегом.

Над лесом, где городок, распаханное дымом небо. Висело солнце, как окровавленное рядно.

«Подальше в лесок, Катя, пока мы тут разберемся», — из-под каски глядели тревожные глаза Невидова.

Далеко, по всей черте поля, но с другого его края, где стволы разбитых деревьев были похожи на черные кресты, и здесь, напротив холма, погромыхивая, двигалась со стороны границы темная полоса, как это бывает, когда поднимается из-за горизонта грозовой сумрак.

Невидову показалось, что в поле появились вдруг избы — целая деревня. Мелькнула за бугорком и исчезла.

— Глянь! — Баташов подал бинокль Невидову.

В больших чистых и прозрачных кругах шевелилось и двигалось что-то серое, как в кошмаре, ползли гигантские пауки… Танки!

Они приближались с глухим урчанием. Шли косяком. острие которого было нацелено на дорогу. В середине косяка, как за валом, двигалась пехота.

Невидов сжал руку Баташова и поднялся;