Виктор Ревунов - Холмы России

По платформе продувало холодным ветром. Лазухин пожимался в своем ветхом пальтишке, да и пальцы стыли в ботинках. Поднял воротник под самую кепку. Ничего, дома печку затопит, согреется.

Полина Петровна одета тепло: давно прислал брат бекешку на меху, на голове шерстяная вязаная шапочка.

Хоть и врач, а закалку не признавала, чего-то и Родя говорил: испокон русский человек на мороз, как и на солнце, без нужды не выставлялся.

На Сергее шинель, фуражка, ноги в тепле. Ветер с холодных камней не прошибал его: солдатская служба теплишко беречь научила.

Мать с грустью поглядывала на сына и отводила глаза. Какой радостной была встреча, смеялась надеждами, а теперь неуютная платформа, стоящий состав.

Скоро тронется.

— Сережа, если что случится, береги себя, — сказала Полина Петровна: были слухи о скорой войне.

— Хорошо, мама.

— Смекай. Прыгай через пулеметный огонь — и дальше, — пошутил Лазухин. — Да ничего не будет. Болтовня. На Россию все равно что лбом на топор лезть.

— Передай Лийке, Пармен, я ей до востребования буду писать, чтоб Николай Ильич в обморок не падал.

— Да еще в пивной облобызаетесь.

Все посмеялись, представив Николая Ильича в пивной.

— Там и не такие Цицероны и Цезари лобызаются.

Оставалось несколько минут до отхода поезда. Тоска подрывалась к сердцу Сергея: вдруг горько зажалел мать — опять одна.

Лазухин отвел друга в сторону.

— На дорожку тебе скажу. Они тогда по ревности что-то перепутали. Не разберешь. Но добрые же они, — взялся за пуговицу на шинели Сергея. — Хорошо, что прощения попросил. Николай Ильич ждал. Вот где все победой решилось в вашу пользу.

Сергей улыбнулся.

— Ты уж поскорей пуговицу отрывай, а то не успеешь.

Из-под желтого яркого и неподвижного света фонарей быстрей и быстрей исчезали люди.

Зов паровозного гудка с недалекой от дома дороги всегда загадывал неясное Сергею, особенно ночью, под дождь осенний. Кого позвал и куда? В далекий край, в болота холодные, в избу неведомую? Понуро под низким небом — моросит, моросит по черничникам.

А этот гудок близким порывом отчаяния поразил.

Сергеи снял фуражку и поцеловал мать, и она, быстро перехватив его голову, поцеловала покидающего дом. Крепкой хваткой обнял Лазухина.

— На случай помни слова, Сергей: «И это пройдет».

— Поэт сильнее сказал, — Сергей громко и возвышенно прочитал:

— Пиши, — сказала Полина Петровна, будто стронулось все от слез в глазах ее.

Сергей стоял на подножке вагона. Отдалялась платформа, и будто голос Лии с бугра далекого летел над далью: «Лебедь, лебедь мой прекрасный…»

Погрюнивал сверчок, будил печаль своей песенкой про вечерок, про бережок лозовый, все тише, тише.

За какую-то неделю привыкли, что мужик в доме.

А теперь как брошенный.

«Да и мне пора», — и решалась ехать, и задумывалась Феня.

Жаль было расставаться с Москвой — с полюбившейся улицей, — с таким приветом встретила ее: работай, учись, живи без страха. В новом, среди новых людей и новых забот таяло прошлое, как овражный лед под солнцем. Зеленели ростки нежданных надежд; вздыхала, мечтала и улыбалась: пройдут годы-станет врачом, будет тут и работать… Нет, нет — уедет на Угру, и заживут с Кирей в своем доме; видела и место — в Архангельском, где больница на высоком берегу в соснах. Ах, как по-весеннему стонут кукушки там над лиловой и желтой травкой.

Да что-то и совестно, не поймет. Подолгу не отходила от окна. На аллеях тлели сырые сугробы листьев, курился дымок, дурманило, как в малиновых гарях, и приближалось, приближалось. То ли с угара от сжигаемых листьев, то ли от тоски, а словно хворала.

Вдруг будто сразу и решила.

Гуляла с детишками Горбачева за Каначковыми прудами.

Среди березовой рощи стояла сторожка. Рядом с ней — копна. Феня подошла, повалилась на копну, зарылась лицом в сено. Вдыхала теплые, терпкие черемуховые-радостные запахи; свет памяти воскрешал видения зеленых лугов, Угру в задумчивой тиши олешников. Потянуло сердце… Вот так и птицы летят с чужбины.

Детишки — Алеша и Машенька — подбежали к Фене.

Алеша, в старой кепочке и в коротком пальтишке, совсем еще маленький, только недавно шесть исполнилось. Задумчив и смышлен, с темными глазами — в отца.

Проглядывала трогательная улыбка, какая бывает у детей с душою нежной. Такие дети жалостливы; их обижают, но со слезами в отчаянии своем малом они, спасая от боли какую-нибудь мошку, готовы встать перед сильным.

Сестренка на год старше братца. Она в материнской теплой косынке, в ватничке, подаренном соседями. Светлый лопушок волос на лбу, да глаза как льняные цветки — Машенька.

Феня присела перед Алешей и Машенькой, поправила на них одежонку.

«Уеду. А как же они? Как же их оставлю? — подумала она. — А ну-ка в гости ко мне».

— Домой, — сказала Феня, заторопилась.

Почему так рано? Они не хотели домой, в сумрак комнаты, где лежал на диване отец, совсем бросивший работу. Не было сил встать и работать: какой лишний кусок, какая копейка — детям, а сам уж как-нибудь.

Дом за деревянным мостом через реку.

В этом же доме жил и Лазухин.

Феня встретила его на улпце. Он нес от колонки ведро с водой.

— Пармен, ты зайди потом, — сказала она.

Поставил ведро, посмотрел вслед, как шла Феня с детишками.

«Лучинушка, лучина, что же не светло горишь?

А светло…»

В каморке сумрак, едва цедился свет от окна, зеленел на влажных гераньках в железных проржавевших бкиках.

Платон Сергеевич — хозяин каморки — лежал под лоскутным одеялом на старом диване, ветхом, с прорвавшимися из обивки пружинами. Поднялся. Потер больную грудь.

— Пришли, — сказал он детям. Улыбка с грустью, как свечкой, осветила его — лицо, бледное, истлелое и тихое.

— Платон Сергеевич, да что ж я придумала, — с загадочностью сказала Феня. — Вот подниму вас с вашего промшелого дивана.

— Даст бог здоровья, и сам встану.

Феня раскрыла форточку — едва выбила ее, так засырела. В духоту каморки влилась свежесть, даже шум прошел под обоями, отставшими кое-где от стен в запревшей затхлости.

— Вам свежий воздух скорее бога поможет. А то вон и стены прокисли, ответила Феня.

— Дом такой. Гниет, — сказал Платон Сергеевич и закашлял, сгорбись, постукивая в грудь кулаком, чтоб както унять боль.

— На волю надо. Ее вон сколько! У нас и ягоды разные, и грибы. А на речке воздух какой! Вам еще и детишек лелеять, а не вином сокрушаться.

Вошел Лазухин. Ребятам по куску сахара дал, и сели они в свой уголок за кроватью, обсасывая сахар, показывали друг другу, как много у кого осталось.

Лазухин сел на стул к окну.