Анна Караваева - Родина

«Да, да, пока человек не умеет итти наперекор буре, он живет боязливо, как слабая пичужка. Но ведь те, у кого есть сила, должны же видеть, что он слаб! Конечно, должны делиться с ним своей силой, по-человечески, по-рабочему. До сегодняшнего случая я бы и не знала, до какой степени слаба Юля! Но почему же ты, Артем — комсорг! — и я, бригадир, не замечали этого? Значит, надо учиться, постоянно учиться все замечать. Пластунов не зря мне сказал: «Теперь вы глубже представляете себе, что значит быть бригадиром».

Соне вспомнился сегодняшний разговор и с Анастасией Кузьминой, — тоже ведь «слабое звено» в ее бригаде!

«Ей мы тоже смелости прибавили! Пожалуй, теперь уж я могу называться бригадиром!»

— Что, Сонечка? — шепнула Юля.

Соня только крепко сжала ее руку.

Ровно в восемь вечера в большом зале клуба заиграл военный оркестр. Публика собралась быстро, и не прошло четверти часа, как известный всей Лесогорской округе затейщик по прозвищу «вечный шафер Шурочка» уже собрал для начала большой хоровод и приказал оркестру играть «Метелицу». Молодые голоса пели, а сам «Шурочка, вечный шафер», пожилой, лысенький, чахоточного вида маленький брюнетик, стоял в центре круга и восторженно размахивал обеими руками. «Вечным шафером» его прозвали за его исключительно живое участие во множестве лесогорских свадеб в течение добрых двух десятков лет. Он шаферил, как говорили в Лесогорске, на свадьбах всех своих приятелей, племянников и племянниц, но сам так и не удосужился жениться. Свадьбы, именины, заводские «вечорки» были его стихией. Он был мастер на все руки, когда дело шло о веселье: играл на рояле и на баяне, танцевал все старинные и новые танцы придумывал игры и шарады, произносил остроумные застольные речи, пел хрипловатым, но довольно приятным тенорком и был личностью вполне анекдотической. Ему было уже под пятьдесят, а он все резвился, как юноша, и мало кто знал даже его отчество — Никифорович. В Лесогорске была даже поговорка: «Не прошаферись, как Шурочка». Служебное положение его было скромное: делопроизводитель в завкоме, — да, впрочем, и сам он, считая себя натурой поэтической, по собственному признанию, не стремился к высоким постам. Злые языки утверждали, что все попытки Шурочки-шафера жениться уже давно потерпели крах: невесты стеснялись выходить за этого «анекдотического типа», за «вечного шафера», которого, к тому же, все считали по службе неудачником. Смех сказать: у человека уже седые виски, а он выполняет ту же работу, что и зеленая молодежь. Но на свадебных и иных торжествах Шурочка-шафер был незаменим, он управлял весельем, вдохновлял всех и наслаждался сам.

— Рум-ба!.. Месье и медам! Рум-м-б-ба!.. Пра-а-шу-у! — раздавался его хрипловатый тенорок, а пары энергично притопывали по заводскому паркету.

— Дорвался Шурочка-шафер до веселья! — добродушно засмеялся Иван Степанович Лосев. — Смотри, Таня, какие он коленца выкидывает!

Таня бледно улыбнулась. Сегодня был один из первых ее выходов «на люди» после рождения ребенка. Родители с трудом уговорили ее пойти на танцы: нельзя же, в самом деле, молодой женщине, кормящей матери, целыми днями томиться ожиданием и тревожиться. Только доводами, что дурное настроение матери вредно отзовется на здоровье ребенка, Лосевы заставили дочь прервать свое «монастырское сидение».

Обмахиваясь зеленым платочком, «вечный шафер» ревниво следил за выполнением танцевального ритуала.

— Товарищ старший лейтенант! Умоляю вас… — страдающим голосом говорил он, следуя по пятам за молодым здоровяком с четырьмя орденами на широкой груди. — Умоляю вас, как военного человека, не теряйте ритма… левой ногой вы делаете фо па… что значит по-русски — ложный шаг… Левой ногой точнее, точнее… вот так, так! Мерси, товарищ старший лейтенант!..

Через несколько минут «вечный шафер» тем же страдающим голосом выговаривал:

— Товарищ младший лейтенант, умоляю вас, как военного человека: зачем вы, простите, правую ногу… э… как бы везете за собой?.. Ах, товарищ, надо быть танцевальнее!..

— И все на военных кидается! — расхохотался подполковник-танкист Николай Квашин, плечистый, плотный мужчина с широким, курносоватым лицом, покрытым золотистым пушком.

— Где вы такого энтузиаста разыскали? — следя глазами за неутомимым Шурочкой, смеялся Квашин.

Когда Иван Степанович рассказал ему о «вечном шафере», Квашин весело напророчил:

— Ну, будет этому весельчаку работы после окончания войны!.. Хотел бы я потом в моем сибирском городке такого занятного человека найти, — пусть на моей свадьбе танцами распоряжается!

— Не женаты еще, Николай Андреич? — спросил Лосев.

— Да вот… не успел… и даже невесты не имею… — улыбнулся Квашин.

Он все посматривал на молчаливую Таню, не зная, как завязать с ней разговор. Если бы она была девушкой, Квашин посчитал бы встречу с ней «за судьбу свою», — все в ней изумляло его: глубокая синева глаз, строгое выражение маленького рта, печальная мечтательность.

«Ундина! — думал он. — Вот бы мне такую найти!»

Никому не признаваясь, Николай Квашин чувствовал себя виноватым перед Таней. Год назад, не проверив слухов, он написал Тане, что ее муж капитан-танкист Сергей Панков «погиб смертью храбрых». Квашин написал это, следуя обещанию, которым обменялись два товарища-фронтовика: на случай гибели одного из них другой должен был известить об этом семью погибшего. Желая предупредить получение «похоронной», Квашин послал Тане свое душевное письмо, но, что греха таить, поторопился и невольно причинил ей много страданий. В Лесогорск Николай Квашин приехал по фронтовому заданию — формировать новую дивизию. Встреча с Сергеем, которого он никак не чаял видеть живым, получилась сердечной, шумной, оба друга выпили «по баночке» — «за Сталинград и скорейший разгром фашистских гадов». Четыре дня назад Квашин вместе с Таней проводил Сергея с очередным эшелоном танков на фронт. Когда дымок паровоза скрылся уже из глаз, Квашин предложил Тане довезти ее до дому. Она отказалась, лицо ее было сурово, в глазах стояли слезы. Квашину вдруг стало неловко, что он, здоровый, остался в тылу, а Сергей Панков, однорукий, повез танки на фронт.

И сегодня Квашин мучительно искал подходящих слов, чтобы хоть немножко развеселить Таню. Но он был ненаходчив и хотел уже уйти, как вдруг Иван Степанович сказал Тане:

— Ну-ка, дочка, поди, потанцуй с Николаем Андреичем… для чего ведь и пришли сюда!

— С огромным удовольствием! — обрадовался Квашин. — Братцы мои, мазурку Венявского играют! Татьяна Ивановна имею честь пригласить вас!.. Мазурка, представьте себе, наш домашний танец… да, да… Моя бабушка со стороны матери, полька из Варшавы, ярая была танцорка, и я вот, так сказать, по наследству… — радостно болтал Квашин, ведя Таню на середину зала.