Анна Караваева - Родина

— «Отвлечение»… — повторил Пластунов, усмехнувшись уголком рта. — Вижу, вы даже подобрали термин, которым будете обозначать участие наших рабочих в восстановлении города.

— Должно быть, уж так я скроен, Дмитрий Никитич: ближайшая, сегодняшняя забота мне просто дышать не дает.

— А наш рабочий класс уже планирует на несколько лет вперед и никакого, как вы говорите, «отвлечения» не боится.

Подвижное, лицо Пластунова смотрело испытующе-серьезно. Не дождавшись ответа, он продолжал с той же терпеливой настойчивостью:

— Уж давайте лучше говорить напрямик: не только для нашей совести, и для общего дела так полезнее. Уж не хотите ли вы сказать, Николай Петрович, что наше участие в восстановлении города отрицательно отражается на восстановлении завода?

— Таких данных у меня пока нет, — признался Назарьев.

— И не будет у вас этих данных, — твердо сказал Пластунов.

Чуть заметным движением губ он ответил каким-то своим мыслям, и на подвижном лице его вдруг выразилась уверенность, смешанная с веселой хитрецой.

— Эх, дорогой директор! На Лесогорском заводе вы были куда смелее! Бросьте-ка вы эту вашу хмару, верьте больше в силу, разум и честь нашего заводского коллектива!.. Что, вы нашего народа не знаете? Что, вы не знаете, что наша партия всегда ставит перед собой большие задачи — и не на один только сегодняшний день, а гораздо дальше? Эх, Николай Петрович! — круглые глаза Пластунова при этих словах мечтательно заблестели. — Когда я хожу по Кленовску, я вижу, как даже древние старики и ребятишки латают стены, пилят бревна, кладут печи… нет для меня картины прекраснее, — возрождение жизни! И я горжусь, что в истории завода будут записаны трудовые подвиги наших людей и по восстановлению города!

— Я тоже этим готов гордиться, — вздохнул Николай Петрович. — Но вот что вы со мной поделаете? Заботы именно сегодняшнего дня мне просто дышать не дают! Смотрите, как метет!.. При нашей нехватке людей, да еще в такую ужасную погоду выгрузить, доставить на заводскую землю сотни, а то и тысячи тонн металла…

— Ничего не поделаешь. Если хорошо все организуем, все вынесем. То ли еще выносили, товарищ директор!

— Вот то-то и оно, — озабоченно присвистнул Назарьев. — По первому же известию мы должны бежать на вокзал, имея наготове подробные планы проведения всех операций, списки бригад… и так далее. А наш предзавкома сегодня уходит в армию.

— Да, он со мной тоже простился, — спокойно сказал Пластунов. — Я пожелал ему скорее дойти до Берлина.

— В какой острый момент нужного человека лишаемся! — тревожился Назарьев. — Парень был толковый, энергичный. Кого же мы сейчас на его место?

— А знаете что… — живо сказал Пластунов, — у меня есть хорошая кандидатура.

— Кто же это?

— Тетя Настя… Настасья Васильевна Журавина…

— Тетя Настя?.. — неопределенным тоном повторил Назарьев. — А сумеет она? Хватит у нее опыта для такого ответственного дела?

— Еще как хватит! Вы понаблюдайте, какая дисциплина у нее в бригаде на заводском участке! А в городе тетя Настя один из вожаков восстановления. Вчера мне рассказывали, что под влиянием ее агитации группа домохозяек, большей частью вдов, вместе с ребятами-школьниками, взялась за восстановление большого жилого дома на улице Молотова. И не какой-нибудь домик, знаете ли, а двухэтажный, десятиквартирный… О, тетя Настя умеет обрастать людьми!.. А вспомните, что рассказывала Павла Константиновна о подпольной работе Настасьи Васильевны во время оккупации. Быть в курсе партизанской связи и информации, иметь у себя в доме явку — для всего этого надо было обладать не только смелостью, но и, право, искусством распознавать людей и руководить ими. Такие люди были подлинной опорой партии и советской власти в те дни. Я с радостью буду выдвигать перед массами кандидатуру Настасьи Васильевны на пост председателя завкома.

— Я тоже поддержу ее, — пообещал Назарьев. — Но позвольте… мы же сразу подводим ее под тяжелый экзамен: организовать людей для такого ответственного дела…

— Больше веры, больше смелости, дорогой директор! — с шутливым пафосом воскликнул Пластунов, но карие глаза его смотрели серьезно.

— Вот вы все представляете себе, Николай Петрович, — заговорил Пластунов немного спустя, — что день выгрузки нашего оборудования будет нивесть какой тяжелый день, а у меня, представьте, таких предчувствий нет.

Парторг не спеша набил трубочку, пыхнул дымком.

— Вспомните-ка, Николай Петрович: были ли у нас здесь вообще легкие дни?.. Нет, всегда и во всем было чертовски трудно. Недаром Лосев в первые дни вздыхал и бранился, что даже землю нам приходится наново создавать.

— Это верно, — согласился Назарьев.

— А пресловутая погода! — рассмеялся Пластунов. — Нам с вами некогда было считать, сколько раз работали мы под просто дождем, под дождем со снегом и градом, под ливнем, — хо, хо!.. Да и нынче, смотрите, метель врывается в цехи, где еще нет стен! Эх, да что там, зачем лишние тревоги придумывать? День выгрузки будет не легче и не тяжелее других, словом — обыкновенный рабочий день!

— Вашими бы устами да мед пить! — ответил любимой поговоркой Назарьев, и лицо его опять подобрело.

Зазвонил телефон. Павла Константиновна просила парторга и директора приехать к ней на полчаса, она пошлет за ними машину, ей хочется посоветоваться с ними по одному вопросу.

— Очень кстати, — оживленно сказал Пластунов, когда согласие обоих было дано. — Мы скажем Павле Константиновне и о наших планах насчет нового предзавкома.

— Она это одобрит, — уверенно произнес Назарьев.

— Люблю твердость в вашем голосе! — вдруг вырвалось у Пластунова, и он озабоченно посмотрел на Николая Петровича. — А вот что вы кашляете, это мне очень не нравится.

— Не стоит об этом говорить, Дмитрий Никитич.

— Еще как стоит! Возмутительная с моей стороны забывчивость. Уже несколько дней собираюсь я вам кое-что показать…

— А что такое?

— Увидите, увидите!.. Ух, как не нравится мне ваш кашель, дорогой мой директор!

Уже сидя в машине, Пластунов живо, со всеми подробностями, представил себе тесную комнату в одном из деревянных домов на окраине Кленовска, как и все сохранившиеся дома, вплоть до чердаков и чуланов забитом людьми. Вместе с женой Марьей Павловной и четырьмя детьми (из них двое — сироты, усыновленные Назарьевым на Урале), директор Кленовского завода ютился в угловой клетушке с двумя окошечками и рассохшейся печью, которая так дымила во время топки, что семья выходила на улицу. В комнате был один стол, «за все, про все», как подшучивал Николай Петрович. Спал он на полу, чаще всего неспокойно: дети простужались, болели, плакали по ночам. Когда Николай Петрович приходил на заводскую площадку с красными, опухшими глазами и помятым от бессонницы лицом, Пластунов знал, что кто-нибудь из ребят, а то и вся назарьевская четверка, опять болеет.