Анна Караваева - Родина

Наконец приятели побывали у парторга, потом в завкоме у тети Насти, которая похвалила:

— Молодцы! За что бились, то и доказали. Теперь поглядим, кто на коне крепче усидит!

Явившись на свой участок, как всегда, за полчаса до начала смены, Сунцов и Сережа не нашли там ни Чувилева, ни Семенова. Заглянули в «экспериментальную». Там оказался один Василий Петрович. Он неторопливо убирал инструменты. Окинув помещение привычным заводским взглядом, юноши сразу поняли: здесь произошло что-то очень важное.

— А где наши? — запинаясь, спросил Сунцов.

— Хватился, — сухо ответил Василий Петрович. — Они сюда еще к половине шестого прискакали, все закончили, а теперь по начальству объявлять пошли.

— Все… закончили?! — в один голос воскликнули Сунцов и Сережа, — этого они совсем не ожидали.

Сунцов некоторое время стоял ошеломленный, пристыженный, чувствуя себя так, будто мимо него, сверкая огнями, промчался поезд, на котором он должен был ехать. Сунцову вспомнилось, как вчера он распевал на репетиции, как принимал похвалы, как красовался, уже воображая себя на сцене. Вдруг собственное лицо, голос, походка и даже «богатство натуры», о котором вчера ему уши прожужжали, показались ему противными, ненужными.

Вернувшись в цех, Сунцов увидел обоих Игорей на обычном месте. Но в их движениях растревоженный глаз Сунцова заметил затаенный огонек уверенного в себе торжества.

— Ты что же, Игорь, — голосом, глухим от никогда не испытанной душевной боли, сказал Сунцов Чувилеву, — не предупредив ни меня, ни Сергея, ты, оказывается, уже все закончил?

— А зачем тебя предупреждать? Ведь ты ушел, — ответил Чувилев, не поднимая глаз от работы.

Всю смену Сунцов работал в молчаливом напряжении и пришел домой в таком измученном состоянии, будто внезапно заболел. Сережа, придя с ним вместе домой, молча лег на свою постель и закрыл глаза. Он обладал одной счастливой особенностью: при неудачах и дурном настроении мог завалиться спать и спал крепко, как сурок в зимней норе.

«Вот возьми его! — позавидовал Сунцов. — Дрыхнет-то как, словно дело делает!»

Сунцов постучал в комнатку Шаниных.

Увидев Анатолия, Юля испуганно подбежала к нему:

— Толечка, что с тобой?

— Что, что… Позор получился — вот что.

Анатолий сел на низенький топчан и, закрыв лицо руками, некоторое время сидел в этой позе, будто придавленный своими тяжелыми думами. Потом, рассказав Юле об унижении, которое пережил он сегодня, добавил с безысходной горечью:

— Мне все ясно: Чувилев и Семенов меня презирают.

— Но ведь тебе же никто худого слова не сказал, Толечка! — утешала его Юля.

— А я сам, я сам? От своей совести не скроешься! — и Сунцов скрипнул зубами, как от боли. — Теперь победа числится только за нашими Игорями… и правильно, правильно!

— Но ведь ты и Сережа все время работали, вы же только вчера на один день выбыли…

— Побеждает тот, кто держится до конца! — горько прервал Сунцов. — А мы, пусть на один день, а все-таки отступили! Значит, такой уж я нестойкий человек… Ты меня знаешь лучше других, а вот никогда ни одного замечания я от тебя не слыхал! Эх, Юля, Юля! Зачем ты меня не критиковала?

— Я? Тебя — критиковать? Да что ты, Толечка! Разве я могла бы тебя критиковать? — повторяла безмерно изумленная и расстроенная Юля. — Ведь мне всегда так хорошо с тобой…

Снизу, из передней, доносились оживленные голоса обоих Игорей и Сони. Потом лестница на мезонин заскрипела от дружного топота.

— Идут! — шепнул Сунцов и вдруг, смешно сгорбись, забился в уголок, между окном и висящими на стене женскими платьями, покрытыми торчащей волнами накрахмаленной марлей.

— Юлечка, я посижу у тебя немножко, — зашептал Сунцов. — Я не могу сразу выйти к ним. Ты не говори, что я здесь.

— Хорошо, — прошептала Юля, заражаясь его страхом.

Четверть часа оба сидели молча, прислушиваясь к дыханию друг друга. Потом Сунцов неловко поднялся, погладил свои волосы и тяжело вздохнул..

— Нет, я не могу… я должен поговорить, выяснить…

Сунцов остановился в дверях, — лицо его выражало сильнейшее волнение. Потом он схватился за голову и вбежал в комнату чувилевской «четверки».

— Ребята! — жарко выдохнул он, почему-то видя перед собой только прозрачную грушу лампочки под потолком. — Слушайте, ребята, я позорно отступил, мне стыдно за себя… и я больше никогда…

— Садись, — спокойно сказал Чувилев и, взяв его за плечи, усадил на табуретку. — Вижу, ты этот случай запомнишь.

— Игорь! Друг мой! — горячим шепотом вырвалось у Сунцова. Он стиснул локоть Чувилева и прижался лицом к его широкому плечу.

— Ну, ну… образуется… — смутился Чувилев. — Чаю хочешь?

Сунцов отрицательно и радостно затряс головой и тут увидел Сережу, который, скорчась на постели, как перепуганный заяц, лежал лицом к стене.

Сунцов подскочил к нему и крикнул:

— Довольно прятаться! Вот хитрый, дьявол!

Одним рывком он поднял товарища с постели, но глянув на него, слегка попятился: веснушчатое, лисьего овала личико Сережи было залито слезами. Глаза его, распухшие, слипшиеся, беспомощно моргали, губы хотели улыбнуться — и не могли.

— Да ладно, ладно! — вдруг заорал Игорь Семенов и сильным движением встряхнул Сережу за плечи. — Ну, не болван ли этот Сережка, братцы-морячки? А?

Сережа стоял как побитый, чем окончательно вывел из себя Игоря-севастопольца.

— Какого, в самом деле, черта… В глотке пересохло, а никто палец о палец не ударит, чтобы чайник вскипятить! Уж ладно, напою я вас шампанским, рохли сухопутные!

Игорь-севастополец схватил со стола чайник и пулей вылетел из комнаты.

Свой доклад на стахановском совещании Евгений Александрович готовил долго и тщательно, стараясь не упустить ни одной цифры, ни одного показательного факта в отрицательном или положительном смысле. Построив доклад «в объективно-спокойных тонах», он отметил «с положительной стороны» и опыт чувилевской бригады.

Евгений Александрович все время, пока делал доклад, видел перед собой немного поднятое вверх лицо Артема Сбоева, его зеленоватые глаза, которые, казалось, спрашивали: «Ну, теперь-то вам, конечно, все ясно?» Да, теперь ему было ясно, а в то же время все вокруг раздражало Челищева: этот еще мертвый мартеновский цех с разломанной печью и серыми грудами шамота, бесформенные очертания кладки еще двух мартенов, металлические конструкции, сваленные на полу, бревна, доски, пыль, непорядок. Президиум разместился на площадке перед печью. Остальные участники собрания сидели на бревнах, на ящиках, на чурбаках. Столом служил длинный узкий ящик, покрытый полосой красного сатина; слышно было, как кто-нибудь, забывшись, ударялся то локтем, то коленом о грубые деревянные стенки ящика. Челищев нервно вздрагивал при этих стуках, вспоминал уютный, залитый светом бронзовых люстр большой зал заводского клуба в довоенное время. «Сидим вот, как цыганы в таборе», — тоскливо подумал он, оглядывая своды цеха, едва наполовину освещенного несколькими лампами.