Анна Караваева - Родина

Директор рассказал собранию все, что только что было им передумано. Он чувствовал, что несколько сотен лучших заводских людей, стахановцев, единодушно понимают и одобряют его.

Получив слово, Евгений Александрович прежде всего подумал: «Надо и мне вот так же открыто и честно рассказать, чего я не понимал, в чем я отстал… да, отстал».

Евгений Александрович заговорил, почти физически чувствуя на себе требовательные взгляды сотен глаз.

— Самокритики побольше! — звучно произнес Артем Сбоев.

Челищев кивнул ему, хотя от волнения и не мог разглядеть главного инженера в живой пестроте лиц.

— Признаюсь вам, товарищи, я чрезвычайно много пережил за это время.

Откровенность, не знающая пощады к себе, заставляла Евгения Александровича говорить о своей работе прямо и жестко. Он строил свою работу по опыту вчерашнего дня и, не желая признаться в своей отсталости, растерялся перед трудностями. Сам топчась на месте, он не увидел и не поверил в силу нового, передового.

— Так жить нельзя… надо глубоко и решительно перестроиться, — говорил в конце своей речи Челищев.

Последним выступил Пластунов.

— Вы задали себе, товарищ Челищев, очень важный вопрос: почему так получилось? Потому, что вы — растерявшийся руководитель, хотя вы честный и преданный делу человек. Растерявшийся руководитель успокаивает себя формулой: «Я люблю завод, я предан моей работе, я честен…» — и так далее. Но как вы любите завод? Вы любите его как вещь в себе, а мы, большинство, научились его любить как вещь для нас. Вам дорог завод как область вашей деятельности, а нам, большинству, завод дорог и как огромная материальная и нравственная сила, которая помогает людям изменять, в данном случае — возрождать, действительность вокруг себя. Ведь именно такова природа нашей советской индустрии. Вы забыли, как товарищ Сталин учит нас относиться к новаторам: люди, создающие новую, более высокую технику, новые нормы выработки, прокладывают путь к коммунизму.

— Значит, я мало думал об этом, — покаянно сказал Евгений Александрович. — Конечно, я достоин осуждения.

— Но разве мы только судим вас, мы еще и боремся за вас, — поправил его Пластунов.

Не успел он закрыть собрание, как неожиданно объявился уже действительно самый последний оратор: Артем Сбоев вскочил на клетку шамота и крикнул весело и задорно, чем-то напомнив весеннего скворца:

— Самое интересное, товарищи, что приспособление, из-за которого сыр бор загорелся, желающие могут немедленно увидеть в действии! Где ты, товарищ Чувилев?

— Я здесь, — неровным голосом ответил Чувилев, вдруг словно оглохнув от жаркого стука сердца.

Желающих увидеть в действии токарный станок, усиленный приспособлением чувилевцев, оказалось так много, что в инструментальном складе сразу стало тесно и тепло.

— Ну, уважаемые новаторы, объясните нам, что вы сконструировали! — обратился Назарьев к Чувилеву, и глаза директора окинули довольным взглядом всю чувилевскую четверку.

Сунцов, стоя рядом с Чувилевым, мгновенно побелел. Сережа опустил глаза. Чувилев глянул вбок, на искаженные безмолвной тоской и сожалением лица своих друзей, переглянулся со своим тезкой, а потом, приосанившись, начал:

— Приспособление, ускоряющее работу токарного, а при известном варианте и сверлильного станка, сконструированное Игорем Чувилевым, Игорем Семеновым, Анатолием Сунцовым и Сергеем Возчим, состоит, как видите, из следующих частей…

Объясняя, Чувилев краем глаза успевал следить за выражением лица Сунцова и Сережи. На лице Анатолия вдруг загорелась такая готовность рассказать всем, как работала их четверка над этой конструкцией, что Чувилев, после Игоря Семенова, дал слово ему, а потом и Сереже.

Пластунов спросил:

— А сумеете вы в кратчайший срок обучить людей работать по новому способу?

Чувилев смело ответил:

— Обучить сумеем: мы стремились сконструировать наше приспособление как можно проще и портативнее. Сейчас вы все это увидите. Начнем, товарищи!

Игорь Семенов пустил станок.

Резко взвизгнул металл, и сердце Чувилева замерло, дыхание остановилось. Но станок уже засвистел, засвистел мягко и звучно, будто радуясь возросшей силе и быстроте движения. Мелкая металлическая стружка посыпалась звонким, литым дождем. Некоторое время Назарьев молча, слушал объяснение Чувилева, но скоро прервал его:

— Все понятно.

Потом, довольным взглядом следя за потоком сбрасываемых в тележку деталей, Назарьев произнес:

— Скорость вполне хороша. Но, пожалуй, следовало бы подумать об автоматическом сбросе деталей в тележку. Как вы об этом думаете, товарищи конструкторы?

Сунцов, переглянувшись с Чувилевым, обрадованно сказал:

— Мысль об этом возникала у нас…

Чувилев живо подхватил:

— Но это довольно быстро можно осуществить.

Игорь Семенов и Сережа заговорили наперебой:

— У нас даже имеется черновой эскизик! Мы вам его покажем, Николай Петрович.

— Покажите, покажите!

Тележка быстро наполнилась доверху. Чувилев выключил станок и, деловито пересчитав детали, громко произнес:

— В шесть раз больше!

Кругом дружно захлопали и начали поздравлять конструкторов.

Среди одобрительного шума, вопросов и шуток только Евгений Александрович чувствовал себя одиноко. Опытным инженерским глазом он сразу оценил простоту и портативность конструкции «постреленка», как тут же и стали его называть свидетели победы комсомольской бригады. Челищев пожал руку чувилевцам, но в объяснения их не вмешивался. Ему казалось более достойным молчать, — ведь он же мешал этому делу. Он молчал, безошибочно чувствуя, что в этой шумной, дружеской беседе все о нем забыли. Он видел радость победы на лицах молодежи, видел оживленное, с блестящими глазами лицо своей дочери Сони и с болью в сердце чувствовал, что от нее он сейчас далек, что и она забыла о нем. Ее, как секретаря комсомола, тоже поздравляли, расспрашивали, и она, будто светясь всем своим существом, живо отвечала на вопросы, шутила и смеялась. Евгений Александрович видел, что Пластунов, участвуя в общем разговоре, смотрит на Соню любующимся взглядом, радуясь за нее. Челищеву стало ясно, что еще долго, как после тяжкой болезни, он будет чувствовать остроту перенесенной муки, еще долго при воспоминании о своем поражении будет сжиматься его сердце и холодеть в груди.

…Когда все разошлись и уже можно было уходить домой, Сунцов потянул Чувилева за рукав.

— Ты что? — спросил Чувилев.

— Ничего. Я хотел тебе сказать… — и Сунцов вдруг крепко сжал его руки. — Ты сегодня так правильно понял меня и Сережу, и я… и мы оправдаем твое доверие! Лучше, больше тебя друга у меня нет и не будет, Игорь!..