Анна Караваева - Родина

Эх, люди мои, дорогие советские люди! Я вспоминаю, что видел за эти годы, и хочется, товарищи, дерзко заглянуть в завтрашний, послевоенный день. Наши враги ожидают — это по всему видно, — что мы выйдем обескровленными… Еще бы: ведь мы потеряли больше всех! В Америке, например, ни одно стекло в окне не разбилось от взрывной волны, и американцы вообще не представляют себе, что такое разрушенный город, где десятки тысяч людей остались без крова. Какой-нибудь экономист, вроде Стюарта Чейза, подсчитав наши потери, ужаснется и начнет нам предрекать десятилетия ущербной, обескровленной жизни, — пока-то мы встанем опять на ноги… И невдомек будет почтенному джентльмену, что наша экономика — особенная: это расширенное социалистическое воспроизводство с его быстрыми темпами, повсеместным новаторством и созданием новых отраслей промышленности. Зарубежным экономистам трудно вообразить себе, что силы советского народа неисчислимы, как сказал Сталин. Мы потеряли сотни тысяч мастеров цветущего возраста, — но, несмотря на страшные потери, сколько новых молодых сил воспитали люди нашего рабочего класса! Многие западные исследователи еще не знают, как богаты внутренние источники энергии советского народа! Я смотрю в завтрашний день и вижу: нет, не обескровленной, выпрашивающей на бедность, а гордой страной, материально и духовно обогащенной великой своей борьбой, войдет наша Родина в мирную эпоху, в новую пятилетку!.. Я знаю, откуда у меня, простого человека, эта уверенность и эта способность предвидеть. Меня и всех нас воспитывали партия, Сталин. Сталин!.. Когда у нас было тяжко на душе, мы думали о Сталине; рубиновые звезды на кремлевских башнях теперь не горят, но в Кремле — Сталин! Мы слышали его родной голос, и мысли его, нашего гения, вели и поднимали нас. Мы верили в Сталинский план победы, и вот мы видим его в действии! Миллионы людей думают: какое счастье, что нас ведет Сталин, наш учитель, наш гений! Хочется, товарищи, трудом и всей жизнью своей выразить преклонение перед ним, перед его великим мастерством руководства!.. Да, товарищи, именно эта мысль побудила меня начать мои записи. Если историк Великой Отечественной войны найдет в моих записях рядового работника партии несколько типичных фактов, я буду совершенно счастлив!..

Пластунов долгим взглядом посмотрел на своих гостей.

— Вы понимаете меня, дорогие друзья, мне очень хотелось поделиться с вами главными мыслями, очень важными для моей скромной работы.

Когда, после оживленного разговора, Назарьев и Соколов ушли, Пластунов увидел на белой створке ширмы тень знакомой головки с тугим узлом на затылке.

— Соня?!

— Я здесь, — ответил тихий голос, и Соня подошла к нему.

— Соня, что это значит? — недоумевал Пластунов, сжимая холодную узенькую руку Сони. — Почему вы не показались раньше?

— Я не хотела мешать интересному разговору…

— Но как же я не увидел, когда вы появились, Соня?

— Я вошла в другую дверь… и стала слушать…

— Нет, нет, у вас что-то есть на душе! — настаивал Пластунов.

Соня еле выдержала его ласково-обеспокоенный взгляд и насильно улыбнулась дрожащими губами, — ей вдруг захотелось плакать, прижавшись к его плечу.

— Соня, может быть, я чем-нибудь огорчил вас? — прошептал Пластунов. — Ну, посмотрите на меня!

Соня испуганно глянула на него.

— Нет, нет… Разве вы можете огорчить меня, Дмитрий Никитич?

Пластунов помолчал и вновь осторожно сжал маленькую руку Сони.

— Помните всегда, Соня, что мы с вами друзья… что я… я во всем готов помочь вам…

Глядя бессонными глазами в серебристо-синеватое небо короткой весенней ночи, Соня говорила себе в сладком ужасе: «Я люблю его… Я только теперь начинаю понимать, как его люблю, что значит он для меня. А он?.. Любит ли он меня так, как я его? Маня уверяет, что он меня любит… Но вдруг это только дружеское отношение ко мне?.. Может быть, он даже не подозревает ни о чем?..»

Она не знала, что Дмитрий Никитич в эту минуту тоже, думал о ней. Посасывая трубочку тайком от дежурной сестры, Пластунов вспоминал. Все, что делала для него Соня, вносило тепло и свет в его одинокую жизнь. Он вспоминал звучание ее голоса, ее глаза, наивно-открытую смену выражений ее лица, которое вдруг по-женски пышно хорошело, когда румянец загорался на ее бледненьких щечках. Едва ли ей приходило в голову, как жадно запоминал он каждую мелочь, которая говорила ему о том, что душа Сони тянулась ему навстречу. Но с осторожностью человека, испытавшего боль потери, Пластунов еще боялся верить приближающемуся счастью. А может быть, все, что радовало его, — только выражение сочувствия, окрашенное яркой и непосредственной щедростью, которой так богата молодость?

Через несколько дней врачи разрешили Пластунову осторожно двигать левой рукой, обещая скоро снять гипс с плеча. Соня радостно встретила это сообщение:

— Воображаю, как вам надоело лежать в духоте! На улице седьмое мая, а вас все не выпускают. У нас опять приятная новость, Дмитрий Никитич.

— Ну? — встрепенулся Пластунов.

— Люди переезжают в восстановленные дома… и ваша квартира тоже скоро будет готова! — сияя, докладывала Соня. — Знаете, кто у нас сейчас главный герой дня? Ольга Петровна Шанина. Все только и пристают к ней, когда она выдаст ключи от квартир и комнат. А она непреклонна: «Ключи получите, когда до последней задвижки и гвоздика будет проверено качество отделки квартир!» Кто-то пожаловался на нее Соколову, но он стал на сторону Ольги Петровны. А краска в вашей квартире на полу еще не просохла. Я забежала туда сегодня и проверила… собственной рукой!

— Спасибо, спасибо за хлопоты! Значит, Соня, скоро будем справлять новоселье… Шампанское за мной! — пошутил Пластунов. — Теперь к делу: принесли вы мне мою большую папку?.. Очень хорошо, спасибо, Соня. Развяжите ее.

Соня стала развязывать папку и вдруг застыла от неожиданности, — на колени к ней скатилась небольшая фотокарточка.

— Это… ваша жена?

— Да.

И хотя Соня не спрашивала, Пластунов рассказал ей историю своего знакомства и любви к Елене Борисовне.

— Я прожил с ней четырнадцать счастливых лет.

— Да… — задумчиво вздохнула Соня и снова внимательно посмотрела на карточку. — Любить так долго и потерять — это ужасно тяжело…

«Она не ревнует к прошлому», — отметил про себя Пластунов, и ему стало легко, будто девушка, которую он любил, чем-то навек одарила его.

Возвращая карточку, Соня смущенно и озабоченно добавила:

— Надо для этого портрета заказать красивую рамку, например из клена…

— Да, непременно закажу, — ответил Пластунов, благодарно тронув ее руку.

Пластунов вышел из госпиталя только во второй половине мая. Соня, по уговору, зашла за ним, и вместе они вышли на улицу. Пластунов зажмурился от жаркого солнца и вдруг громко расхохотался.