Анна Караваева - Родина

— Ну? Что такое? — тоже смеясь, спросила Соня. — Что вас рассмешило, Дмитрий Никитич?

— Радуюсь, Сонечка, радуюсь, что кончилось госпитальное лежание! — и Пластунов схватил руки девушки. — И… какая вы сегодня!

— Ну, ничего особенного… — смутилась Соня.

— Все особенное! — весело настаивал он. — Белое платье, белая шляпа… прелестно! Всегда носите эту шляпу!

— А я и надела ее для вас! — неожиданно призналась Соня.

— Умница! — похвалил он, еле сдержавшись, чтобы тут же не прижать ее к себе. — Сонечка, друг мой! Какая радость — вернуться в строй!

— Дмитрий Никитич, а ведь вы счастливый: вы возвращаетесь в день, когда десятки заводских людей переезжают в свои квартиры. А во-вторых, сегодня общее выходное воскресенье!

— Великолепно! — И Пластунов, взяв Соню под руку, воскликнул: — Немедленно идемте смотреть на это замечательное зрелище!

Дом специалистов, самый большой жилой дом в Кленовске, ярко белел на солнце, а стекла широких окон будто плавились золотом майского полудня. По линии всех этажей мелькали руки, распахивающие окна. Двери всех четырех подъездов были открыты настежь, по каменным лестницам цокали каблуки, гремели чайники, сундуки, ведра..

— Перебираемся в новое гнездо! — крикнул Николай Петрович Назарьев, кивая Пластунову и Соне.

Супруги Назарьевы, усталые, счастливые, ведя за собой четверых ребятишек, шли к угловому подъезду Дома специалистов, нагруженные чемоданами, узлами, коробками.

— Счастливого новоселья! — весело пожелал им Пластунов, размахивая фуражкой.

Отгибая тонкой рукой край шляпы, чтобы лучше видеть лицо Пластунова, Соня сказала:

— Я никогда не думала, что это может быть так приятно — смотреть, как люди переезжают на новые квартиры!

— Которые вы, Соня, строили для них!

— Да, строила… — с обиженным вздохом произнесла она. — Эти люди очень ценят мои труды, а вы…

— Что… я? — испугался Пластунов. — Что вы хотите сказать, Соня?

— Я же вам говорила, что ваша квартира скоро будет готова, а вы даже не интересуетесь, когда вы получите ключ…

— Какой же я недогадливый! — расхохотался Пластунов, ударяя себя по лбу. — Простите, милый друг, простите! А ключ, помнится, я должен получить у Ольги Петровны.

— Нет! Я уже получила для вас ключ… Вот он! — и Соня, торжествуя, вынула из сумочки ключ. — Впрочем, не берите его: как один из восстановителей этого дома, сдам вам квартиру из рук в руки!

Смеясь, она побежала вперед. Каблучки ее светлых туфелек музыкально застучали по ступеням, а белое платье летело вверх, как весеннее облачко.

— Прошу! — произнесла Соня, распахивая входную дверь. — Нет, стойте! Я проверю, все ли в порядке! — звонко приказала она, и Пластунов, улыбаясь, остановился на площадке.

Он видел, как Соня на цыпочках вошла в квартиру, обежала все три комнаты, заботливо обвела рукой подоконник, косяки, створки дверей и наконец легкой, танцующей походкой вышла в переднюю навстречу Пластунову.

— Все в порядке! Прошу!

Она стояла в широкой полосе солнечного потока, льющегося из распахнутого окна, и казалось, все в ней светилось, переливалось, играло пышными красками майского дня, все обещало новую жизнь.

С бурно бьющимся сердцем Пластунов переступил порог своей квартиры.

В трех комнатах было пусто, чисто; от желтого блеска полов, от белой эмали дверей и подоконников, отливающих золотом, от солнца и голубизны неба, что глядели в распахнутые окна, чуть дурманного запаха свежей краски — от всего веяло новизной, предчувствием большого праздника и перемен, которые будто уже глядели в глаза.

— Ну… как? — будто экзаменуя, спросила Соня.

— Прекрасно! Не знаю, как вас всех благодарить… — неровным голосом ответил Пластунов и увидел, что его волнение, как искра, передалось Соне.

Она сняла шляпу, положила ее на окно и, смущенно смеясь, сказала:

— Жарко… правда?

Пластунов будто впервые увидел ее нежный лоб, прозрачные, лучистые глаза, полуоткрытые губы — и вдруг понял, что этой минуты он ждал много дней.

— Соня… — прошептал он, протягивая к ней руки.

Он прижал к себе ее легкое тело, ее тонкие, теплые руки неумело обняли его шею — и горечь одиночества словно растаяла мгновенно от сияния ее глаз.

С улицы донеслись знакомые голоса.

— Это меня зовут… — будто пробуждаясь, улыбнулась Соня и обернулась лицом к окну.

На улице, окружив ручную тележку, наполненную разным багажом, стояли Игорь Чувилев, Игорь-севастополец, Сережа Возчий, Анатолий Сунцов и Юля.

— Сонечка! — весело кричал Чувилев. — Это квартира Дмитрия Никитича?

— Моя, моя! — в тон ему ответил Пластунов, высовываясь из другого окна. — Переезжаете, товарищи?

Хор смеющихся голосов ответил ему:

— В Дом стахановцев, напротив вас. У нас там целая квартира…

— Соседями будем… С новосельем вас, дорогие соратники! — приветливо сказал Пластунов.

— Спасибо, Дмитрий Никитич! — крикнула Юля, а вся компания громко захлопала в ладоши.

Сережа Возчий, выставив рыжеватую макушку, вдруг прогудел, как в дудку:

— Поздравьте молодоженов! — и спрятался опять.

— Юля и Толя, желаю вам счастья, счастья! — закричала Соня.

Отойдя от окна, она, чего-то смущаясь, объяснила:

— Вчера Сунцов и Юля зарегистрировались в загсе.

— Правильно, — одобрил Пластунов. — Нам с тобой, милый мой друг, то же самое нужно сделать… и поскорее…

— Погоди, — и Соня добавила, совсем как девочка: — Я должна сказать маме… ведь правда?

— Конечно, родная! Я завтра же скажу обо всем Евгению Александрычу.

Праздничный шум и голоса на лестнице, а затем несколько громовых стуков в дверь — кто-то ошибся номером квартиры — нарушили уединение.

Забыв, сколько времени они пробыли здесь, Соня и Пластунов собрались уходить.

— Ах, как все это удивительно! — сказала Соня, оглядывая пустую, залитую солнцем комнату с таким видом, будто открыла в ней что-то необычайное. — Я совершенно забыла, что здесь пусто! Наоборот, мне казалось, что здесь есть решительно все, что нужно для жизни!

— Все будет здесь, любовь моя!

Они вышли на улицу Ленина, миновали длинный корпус Дома стахановцев, который так и гудел молодыми голосами и смехом, миновали недавно восстановленное здание Центральной городской библиотеки, где уже вставляли стекла, и поднялись на холмистую сторону улицы. До войны здесь был Пионерский сквер, от которого остался только облупившийся каменный круг фонтана.

— Смотри, милая, город поднимается, встает! Видишь?

— Вижу!

Отсюда, с холма, было далеко видно вокруг. Клетки строительных лесов, янтарно желтея, возвышались в разных местах то отдельными вышками, то одна за другой, будто караван кораблей у причала. Проломы пустых кварталов, где вместо домов зияли черные ямы, пустоглазые коробки сгоревших зданий, одинокие, закопченные столбы домовых печей, буро-зеленые заросли бурьянов на пожарищах — все это сейчас, казалось, покорно отступало и, поверженное, жалось к земле, где воочию поднималась, расцветала новая жизнь. Видно было, как в домах, взблескивая стеклами на солнце, распахивались окна, и чудилось — праздничный гомон голосов, что принесли с собой хозяева в новые стены, ветровой весенней песней так и веет над городом.