Анна Караваева - Родина

— Смотри, Матвей Петрович, дружок-то мой Василий какую штуку отмочил! — И Автономов развернул перед Темляковым свежий номер «Лесогорского рабочего».

— Здорово! — похвалил Матвей. — Не сегодня — завтра из той трофейной плавки литье прибудет к нашим молотам.

— Вот и я о том же думаю! — вскинулся Автономов. — Огонь и по нитке летит, а тут такая штука! Лузин свое дело, а я свое буду из этого трофейного литья ковать сам, своими руками. Да и что мне от Василия отставать, к тому же я постарше его. Буду бригаду просить, Матвей Петрович! Ты тово… не обижаешься на меня?

— Тут дело не в обиде: кому не жалко первого подручного терять? — И Матвей с искренним сожалением вздохнул.

Сакуленко, аккуратно заперев свой шкафчик, надел кожаный фартук и подошел к Матвею:

— О чем забота, сусид?

— Да вот, как я напророчил, так оно и выходит: собирается Михайло нас с тобой обставлять.

— Ну что ж, — сказал Сакуленко и неторопливо расправил мягкие запорожские усы. — Будем, значит, сражаться с тобой, Михайло?

Михайло плавно поклонился обоим:

— За особую честь почту с такими мастерами за переходящее знамя бороться!

— Видал, Никифор? — усмехнулся Матвей. — Вон куда он сразу метнул!

— Что ж, против рожна не попрешь, — заметил Сакуленко. Обдернул шумящий фартук на своей широкоплечей, коротенькой фигуре и, уже подходя к своему молоту, добавил: — На то вино и молодое, чтобы играть да пениться.

Прошел день, и Матвей с Сакуленко пришли в пролет тяжелых молотов, посмотреть, как начнет свое бригадирство Михайло Автономов.

Оба они не раз перемигнулись между собой, пока шли приготовления к ковке: каждое движение и жест нового бригадира показывали не только хорошую выучку, но и что-то неуловимо свое, автономовское. Когда началась ковка, это автономовское проявилось даже с неожиданным блеском. До той минуты оно словно таилось где-то, как самоцвет в глубине породы, и вот, вскрытое, засверкало, заиграло всеми красками. Михаил Автономов ковал те же танковые детали, что Матвей Темляков и Никифор Сакуленко. Основные приемы работы, конечно, были те же, но все то, что связывало эти приемы между собой, могло выйти только из рук Автономова, могло быть выражено только его взглядом, сказано только его сочным, молодым голосом.

В каждом движении его стройной, высокой фигуры, в том, как он принимал раскаленный круглый слиток металла, как давал ему легкий и даже словно небрежный поворот под нависшей громадой молота, в манере опускать черный квадрат топорика и менять направление его удара — во всем этом так и сверкала умная, точная смелость и свобода.

— Вот он артист какой оказался, а? — изумленно шепнул Сакуленко на ухо Матвею.

— Да ведь он и есть артист! — вспомнил Матвей. — Когда наш драмкружок спектакли ставит, для Михайлы всегда роль найдется.

После известия о смерти Сергея в семью Панковых прочно вошла тишина и тоска. Алексей Васильевич, прихварывавший уже несколько лет, теперь совсем ослабел. Жена его, маленькая энергичная женщина, стойко держала весь дом на своих плечах. Когда младший сын Юра попривык к заводской жизни, мать посоветовала ему «натвердо выбрать себе специальность, и чего лучше — отцовскую»: стать слесарем-лекальщиком. Юра согласился и сказал об этом отцу. Больной оживился:

— Вот это правильно! По отцовской дороге пойдешь. Препоручаю тебя Степану Данилычу, он из тебя мастера сделает. Сегодня воскресенье, сходи-ка к нему да попроси его к старому другу зайти, по душам поговорить.

Через час Степан Данилович Невьянцев вошел в прохладную спаленку.

— Эх, брат, у тебя температура не по сезону: я в этой температуре яблоки свои зимой храню.

— Что делать, все мне воздуху не хватает, сердце слабо.

Алексей Васильевич рассказал о том, как Юрий познакомился с группой эвакуированных ребят, как стал работать на заводе, а теперь, мечтая быть принятым в «отряд мстителей», избрал себе специальностью лекальное дело.

— «Отряд мстителей»… слыхал, слыхал, — снисходительно пробасил Степан Данилович. — Уж ребята придумают!

Он не заметил, как худенькое лицо Юры осветилось насмешливо-сожалеющей улыбкой: эх, мол, да что об этом деле вы знаете? Его неприятно удивило, что Степан Данилович, которого в семье Панковых считали умным и чутким человеком, не понимал, что «отряд мстителей» является вполне серьезным жизненным делом. А сколько разговоров было об отряде с Сергеем, который все очень одобрил и даже выступил на его организационном собрании. Чем больше Юрий смотрел на крупное лицо Степана Даниловича, тем сильнее чувствовал обиду за старшего брата и за всех «мстителей». Ведь Степан Данилович как раз в тот вечер, когда Сергей, вернувшись домой, рассказывал о собрании «мстителей», был в гостях у Панковых.

Сделав непроницаемое лицо, Юра стал слушать неторопливый разговор стариков.

Когда началась война, многие старики вернулись к своим станкам, и Степан Данилович, несмотря на свои шестьдесят пять лет, ни на один день теперь не отрывался от своих лекальных тисочков.

— Степан, старые мы с тобой друзья, росли вместе…

— Верно, другого такого друга у меня нету, — растроганно подхватил Степан Данилович.

— Я, видно, уж не жилец на белом свете, и ты вон еще какой у нас бравый… одно слово — король! Помнишь, как в старину нас, лекальщиков, королями звали?

— Как не помнить! — гордо усмехнулся Степан Данилович и поправил на крупном носу очки в золотой оправе. Таких мастеров, как мы с тобой, тогда на заводах не много было. В те годы наша профессия была редкая…

— А вот теперь поручаю Юрия твоему мастерству. Возьмешь его под свое начало?

— Будь спокоен, Алеша, все в него вложу, что сам знаю, — торжественно пообещал Невьянцев. — Да только ты, брат, не раскисай, мы с тобой еще не раз на охоту пойдем.

— Нет, где уж там… — безнадежно вздохнул Алексей Васильевич. — Ты мне сына обещай…

Он тяжело закашлялся, глаза его наполнились слезами.

— Будь спокоен, слово сдержу, — ласково и твердо сказал Степан Данилович.

Юрий вышел проводить его. Степан Данилович задержался у калитки, — ему стало жалко бледненького, расстроенного юношу.

— А ты в отца пошел, тоже не из бойких, — с ласковой усмешкой ободрил он Юрия. — Отец твой был тихий, а на выдумку в работе дошлый. Будешь так же поступать, многого хорошего добьешься… Ну, будь здоров…

Степан Данилович поправил на носу очки и пошел, солидно постукивая кизиловой палочкой. Голос Юрия вдруг окликнул его.

— Ты что? — удивился Невьянцев.

— Вы не сказали, когда мне быть у вас, а я хочу сегодня же начать.

— Ишь, какой ты, брат, прыткий! Ну, да ладно, приходи сегодня к вечеру.

Невьянцев продолжал свой путь, уже чем-то недовольный. Ему вспомнилось, как он учился мастерству. Первого своего учителя, слесаря Павлуху Каменских, пятнадцатилетний Степан искал для начала целую неделю, — у Павлухи случился очередной запой. От этого сумасброда приходилось все «вытягивать по ниточке». Он учил, когда на него «находил стих», но и за это его надо было благодарить. Потом Степан перешел к пожилому слесарю Шамову. То был медлительный человек, с гулким, как из бочки, голосом и дремучей бородищей, любил говорить притчами, лишних вопросов не терпел и требовал, чтобы ко всему им преподанному ученик относился «с трепетом». Каждый мастер был на свой образец и нрав, и сколько же надо было иметь терпения и настойчивости, чтобы, завися от характера и повадки учителей, копить опыт и набираться мастерства! А этот, видите ли, желает, «сегодня же начать», будто учеба такое простое и легкое дело…