Павел Далецкий - Концессия

Он вспомнил, как начинал дело ассоциации. Не было ничего: ни денег, ни материальной базы, но была предприимчивость и уверенность в себе. И он преуспел. Неужели же теперь он не найдет путей для того, чтобы отстоять свою жизнь?

— Уважаемый депутат парламента Самаки приезжал на торги, — сказал он. — С одной стороны, какая честь! А с другой, рыбья кость торчит из мешка. Разве я не понимаю, зачем он приезжал? Они боялись меня, боялись, что я не стерплю. Что там, где я появлюсь, все полетит вверх тормашками. Я очень рад, что почтенный Самаки скромно вернулся на родину и мне не нужно было изъявлять ему никаких знаков уважения. Большего позора я не видел: перед всем миром потворствовать «Уда», американским деньгам! Против нас, японцев! Что это такое? В таких случаях позволительно спросить: сколько вы получили, господин Иосида?

Дверь приоткрылась, вошла служанка.

— Не надо мыть, — сказал он, — не люблю глупых ванн.

— Господина Яманаси ожидает гость.

Девушка подошла к дивану, разложила в порядке одевания платье и выровняла носки туфель.

Яманаси вылез из ванны.

— П-ах-ха-ха... — похлопал он себя по груди и бокам. — Гость?

Девушка накинула на его плечи простыню, ловко захлестнула конец и принялась осушать и охлаждать быстрыми движениями распаренное тело.

— Гость? — Яманаси нахмурился...

— Неизвестный китайский господин, — пояснила девушка.

— Э... так, так, — бормотал Яманаси, — очень хорошо, очень хорошо.

Он влез в брюки и с трудом застегнул корсаж.

— Лин Дун-фын из Шанхая, — сказал гость, обмениваясь визитными карточками с Яманаси.

Они сели и заговорили о неустойчивости владивостокской погоды, о том, что туманы весной особенно неприятны... Кроме того, в городе мало цветов, почти совсем нет садов... Надо перестроить город. Да, совсем не так надо было строить город.

Неожиданно Яманаси вздохнул и сказал:

— Ну, будет туманов и цветов. Нет у нас времени, почтенный Лин Дун-фын, для всех сладостей и тонкостей дружеской беседы. Чего стоят одни советские газеты! Вас вчера посетил мой секретарь, и я очень рад, что сегодня мы уже беседуем с вами. Наш пастор господин Ота и Чан-кон, сотрудник вашего консульства, рекомендовали мне познакомиться с вами. Ведь мы с вами теперь не такие уж враги. Не много лет прошло со дня смерти вашего Сук Ят-сена, но много воды утекло с тех пор. Не так ли?

Он остановился, внимательно следя за выражением лица собеседника. Китаец сидел прямо, положив на колени маленький портфель, и серьезно рассматривал переносицу Яманаси.

— Я не ошибусь, почтенный Лин Дун-фын, сказав: вы приехали сюда заниматься не только торговыми делами... Торговля с Советской Россией! — Он пожал плечами. — Кормить медведя, который торопится содрать кожу с твоего черепа! Вы, китайцы, имеете здесь обширную колонию, я думаю, вы здесь превосходно работаете?

Яманаси ожидал, что собеседник выскажется так же откровенно, как и он, но тот продолжал молчаливо изучать его переносицу. Яманаси положил руки на стол, на секунду ощутил приятный холод белой ослепительной клеенки и застыл. Но гость попрежнему молчал. Тогда Яманаси прошелся по комнате и выглянул в коридор. И хотя опасаться ему на родной территории консульства было некого, он все же плотнее прикрыл дверь.

— Я понял ваши слова, — сказал Лин Дун-фын, — но я не понял, чем я могу вам служить.

Китаец говорил спокойно, как человек ни в чем не заинтересованный, и Яманаси взволновался.

— Я не хочу вдаваться в политические тонкости, — заговорил он. — Мне с моим простым умом все равно их не постигнуть, я могу только возмущаться и презирать. Так я возмущаюсь фокусами Уда, этих американских громил.

Лин Дун-фын приподнял брови. На брови китайца Яманаси не обратил внимания и продолжал:

— У нас с вами нет никакого соперничества, никаких противоречий. Ваш народ не интересуется Камчаткой, а наша ассоциация думает только о Камчатке. Но у нас есть точка соприкосновения: мы одинаково ненавидим большевиков. То, что они делают, — невообразимо. Они делают то, что хотят.

Яманаси пожевал губами и коротко вздохнул.

— Я буду прост и откровенен, потому что в таких делах только и можно быть простым и откровенным. Вы, несомненно, стараетесь нанести вред большевикам, в этом смысл и радость вашего существования. Ассоциация японских рыбопромышленников в советских водах не останется в стороне от такого важного дела, она готова оказать вам материальную помощь.

Яманаси пытливо посмотрел на собеседника. Лин сидел так же прямо и спокойно, слова Яманаси, повидимому, не производили на него никакого впечатления.

— Вам не нужны деньги? — удивился Яманаси. — Простые дружеские деньги? Только для того, чтобы все происходило скорее и как можно лучше?

Лин Дун-фын, наконец, улыбнулся:

— Когда-то вы поссорились с вашим братом и вдруг видите, что на него напал разбойник. Разве вы не позабудете о своей ссоре и не наброситесь совместно на разбойника? Таков смысл ваших слов?

— Ну то-то же, — с облегчением выдохнул Яманаси.

Проводив китайца, он закурил и сел в кресло.

«Иосида соглашается, — думал он, — а я не соглашусь. Я должен действовать. Когда у большевиков начнутся неприятности, тогда они будут сговорчивее».

Помощник пастора Якимото подходил к Хонгази. Дул юго-восточный ветер. Над Золотым Рогом, над Чуркиным показались хлопья тумана. Они лежали на перевалах, как мраморные миражи, созданные искусным художником. В воздухе чувствовалась влажность. Первые звезды теряли золотой лак.

Китайцы выходили из черных дворов и переулков с фонариками или медными шахтерскими лампами. Огни качались и скользили по черным улицам, точно начиналась праздничная процессия. Издали представлялось, что это по черным лагунам скользят лодки.

Якимото постучал в дверь и сейчас же услышал скрежет крюка.

— Так поздно, а вы не отдыхаете, бон-сан?

— Я к тебе приду, — тихо сказал Ота. — Ты не очень устал?

В комнате Якимото пахло цветами, тонким сухим запахом книг, бумаг, цыновок и тем самым особым запахом помещения, в котором живут вещи и редко бывает человек. Якимото сбросил шелковый плащ, мягкий, эластичный, на тонкой резиновой подкладке. Снял ботинки и носки, в тазике обмыл ноги и, опустившись на подушку, стал ожидать прихода пастора.

Ота оставил у порога соломенные зори [13] Зори — японская обувь. и, запахивая широкие косые полы кимоно, сел против ученика и товарища.

Лампа освещала лицо Якимото, блестящие черные волосы, круглый лоб, очки, румянец, всегда напоминавший Ота цвет персика. Лучик света, попадая на стекла, растекался по ним, как дождевой поток в лощине. Свет делал глаза каменными. Ота подумал, что юноша похож на статую.